— Так, а отчего же тогда школу не организовали? У вас вот и дочь, как я вижу, у Пимена грамоте и чтению обучалась.

— Так думал я тогда про сие предприятие, также вот, чтобы купеческие по оплате детей своих обучаться посылали, да мастеровые по нижнему чину могли тоже своих детей направить. Только Пимен тогда мне не позволил сие делать. Сказал, что ежели и хочешь такое, так пускай одним купеческим благотворением будет, а иначе как-то не по-церковной это части оплату за обучение Закону-то Божиему собирать. Ну ещё может, говорил, пожертвует кто ежели, только какие пожертвования-то там, одни неимущие ведь в приходе-то по большей части.

— А тогда отчего же вот в этой же избе не сделали? Вот как мы сейчас задумали-то, отчего не сделали так?

— Ну так одно дело при церкви, где и Пимен есть, который обучать брался, и вроде как в притворе место имеется. А в избе ведь совсем иное дело. Мне, ежели бы Иван Иванович не сказал, так и начинать никакого резону не было бы. А так, вот от Ивана Ивановича дело сие пошло, значит и учительствовать будет кому, а ежели не при церковном дворе, так и по оплате резон вполне приличный выходит.

— Ну что же, мне сие кажется разумным, только вот Иван Иванович-то знает о вашем сем замысле, по оплате-то?

— Так мы с ним такое дело сразу порешили, от оплаты и учителям полагается жалованье, пускай и небогатое, но ведь как в Писании сказано, что невозможно заграждать рта вола молотящего, вознаграждение за труды необходимое должно быть.

— Мне жалованья не требуется, — возразила Агафья Михайловна.

— Даже ежели и так, но ведь вам и всяческие предметы понадобятся, верно? Вот для той же доски учебной, я же видел такие, там меловой камень надобен для рисования, верно?

— Верно, здесь ваша правда.

— Вот, о чём и разговор. Ежели дело начинать, так у него же и основание должно иметься разумное. Мы же не для заработка пустого оплату требовать станем, а ради организации процесса, так сказать. Да и крестьянских вот вы обучать думаете, а для них это может и есть самая прямая возможность-то, по милосердному попечению купеческих и мастеровых о школе нашей.

— Что ж, раз вы с Иваном Ивановичем это обсудили, то я препятствовать не стану. Только скажу ещё раз, мне оплаты не требуется… Впрочем, — Агафья Михайловна задумалась. — Впрочем поступим разумно. Вы мою оплату отдельным счётом ведите, а ежели что-то понадобится, то я смогу у вас сии средства истребовать.

— Агафья Михайловна, никаких затруднений, как сказали, так и сделаем, — уверил Прокофий Ильич. — А вы знаете… я же тогда, ну когда Пимен-то оплату не пожелал за обучение собирать, я же тогда старцу нашему предложил иной доход для прихода составить, — неожиданно вспомнил Прокофий Ильич.

— Иной?

— Верно, иной, — кивнул он. — Тогда я Пимену говорю, мол, давай отец Пимен заводик небольшой свешной организуем, дабы свечи поставлять во все церковные приходы по посёлку, да в деревнях здешних. Дело-то верное, а ежели от церкви исходит, так ведь как будто бы особое благословение на сии свечи будет.

— Что-то никакого заводика свешного я здесь не знаю. Тоже Пимен запретил вам?

— В том-то и дело, что ежели по совести взять, так и правду старец говорит, негоже при храме торговый ряд устраивать-то. Оно же и для школы вроде как попечение требуется милосердное, да только организовать надобно дело так, чтобы мы могли сие попечение устроить, а уж после и на казённый счёт может выйдет встать. Кстати, Иван Иванович-то, он же сейчас начальник казённого завода, вот о том мы с ним и рассудили… А заводик свешной… Тогда ведь оказия целая вышла с этим заводиком-то. Благочинный наш протопоп Анемподист Антонович, он же как узнал, так сразу же согласился. Да всё подначивал, мол, давай уже, для дела церковного благо сделаешь, доход крепкий организуешь, — Прокофий Ильич вздохнул. — Да вот отец Пимен не благословил и всё тут. Нечего, говорит, из храма Божия лавку торговую устраивать, Христос-то, говорит, торговцев не напрасно изгнал из храма, знал в чём корень зла содержится.

— Так верно же вроде бы сие… — осторожно и тихо сказала Агафья Михайловна.

— Верно, в том-то и дело, что верно. А ведь я тогда обиделся даже на Пимена, ведь моё же дело торговое он вроде как упрекнул. А тот мне после и разъяснил, что одно дело добрым купцом быть в миру, да церкви помощь оказывать из веры своей и заботы христианской, а другое дело в церковь торговлю нести, да соблазнять попов-то сим доходом. У них с того времени с протопопом благочинным вроде как коса на камень нашла. Пимен-то, он вроде бы незлобивый и ничего о том обидного не думает, а вот Анемподист-то Антонович сильно тогда обозлился. На власть, говорит, мою покушаешься, отец Пимен, распоряжаться берёшься тем, что тебе Синодом не поручалось. Но всё же отступился протопоп, не решился на старца раздражение своё долго высказывать. Даже мне предлагал на его приходе дело свешное устроить, да только вот мне сие предложение уж больно не понравилось, ведь от благочинного потом не отвяжешься никак, а дохода не учтёшь. В общем, сослался я тогда на то, что старостой-то при Знаменской церкви числюсь, посему не по совести будет мне для иного приходу бегать. На Писание даже сослался, мол, двум-то господам, известное дело, служить не получится, либо одному будешь недослуживать, либо другому недосматривать. Так-то вот…

Жаботинский направлялся в сторону заводских цехов, раздражённо помахивая плёткой и иногда постукивая ей по ладони:

— Эй, ты, морда! — крикнул он одному из мастеровых, который нёс на плече мешок с песком. — Ползунов где тут?

Мужик остановился, посмотрел на Жаботинского с каким-то удивлённым недоумением и кивнул в сторону строящегося цеха.

Пётр Никифорович резко махнул плёткой и направился к стройке.

Ползунов как раз вышел из склада, когда увидел приближающуюся фигуру полковника Жаботинского. Иван Иванович недовольно поморщился, но пошёл навстречу:

— Пётр Никифорович, доброго дня, какими судьбами? — Ползунов говорил нарочито спокойно, но понимал, что приход Жаботинского явно ни с чем хорошим связан быть не может.

— Доброго⁈ — воскликнул Жаботинский. — Это смотря как посмотреть. Вон, мужичьё у вас совсем распоясалось, тащит мешок и шапку при мне не снимает даже.

— Так работает он, мешок-то ежели сбросит, то ведь вся стройка так постепенно встанет, — возразил Ползунов.

— А что это у вас за такая стройка, ежели есть распоряжение от генерал-майора начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств на совершенно иные дела?

— Какое распоряжение? — не стал отвечать на вопрос о стройке Ползунов, так как любой ответ выглядел бы как оправдание, а уж перед Жаботинским он оправдываться совершенно не имел намерения.

— Распоряжение срочное, а посему вам следует все эти вот… — Жаботинский брезгливо помахал рукой в сторону строящегося цеха. — Эти вот ваши делишки прекратить.

— Так в чём распоряжение заключается? Неужто Фёдор Ларионович стройку приказал остановить

— Ну, до этого пока он не распорядился, но это пока! — полковник Жаботинский сделал особый упор на последнем слове. — А вот для вас имеется точный приказ. Надобно в срочном порядке подготовить план заводских построек и передать его в чертёжную, да ещё и посёлка заводского постройки также задокументировать срочно.

— Что ж, мне это не мешает в работе, — ещё более спокойно ответил Ползунов. — А насколько срочно требуется сей план подготовить?

— Немедля! — Пётр Никифорович дёрнул плечом. — Немедля!

— Хорошо, — Иван Иванович посмотрел на строящийся цех давая понять Жаботинскому, что у него много дел и на разговоры времени нет.

— А что это у вас за такие интересные стены? — Жаботинский подозрительно посмотрел на шлакоблочные стены цеха.

— Это технология новая, позволяет строительство ускорить и шлак, что от плавок остаётся напрасно не отбрасывать в отвалы.

— Шлак от плавок? — уточнил Жаботинский.