— Что же… — протопоп задумчиво кашлянул. — Дело сие довольно непростое для разъяснения мужику, но ежели и бабам показать сию картину, то может оно и даже скорее выйдет правде-то нашей утвердиться. Но ведь насколько мне ведомо, на свою машину у Ивана Ивановича Ползунова самое высокое повеление имеется. Как же так выйдет-то, ведь может оказаться, что хоть и понятно нам о машине сей, а от духовного-то ведомства нет разъяснения прямого, а вот высокое повеление имеется?

— В этом вопросе ничего трудного нет. Ежели такую машину в столице изготовить задумается, то там она под надзором самого высокого государственного ума будет, да и в духовных вопросах там люди сведущие находятся. Потому там в соблазн это ввести мужика не сможет. А здесь же, на таких дальних сибирских окраинах, здесь же это лишь вольницу и бунт посеять может, а посему нет здесь нужды в таком опасном механизме, ибо там он во благо, а здесь только в соблазн и праздность мужицкую пойдёт.

— И то верно, ведь и так можно дело-то сие показать, — Анемподист Антонович провёл ладонью по своей рыжей с проседью бороде. — Только всё же требуется сие изложить отдельным прошением, где и суть дела показать, да так, чтобы разумение такое одобряемо было.

— Ну, в прошении сейчас надобности пока никакой не имеется, а вот проповедью вразумлять необходимо. Только сия проповедь должна осторожно быть, дабы не навредить, а только ради устроения дела и традиционного уклада сохранения слово-то священническое направлялось.

— Тяжкое бремя сия проповедь, тяжкое бремя…

— А разве наше дело здесь, на самых окраинах отечества нашего, разве это уже не бремя тяжкое? — полковник допил чай и поднялся с кресла. — А я про вашу оказию до Фёдора Ларионовича при случае донесу, да уж будьте уверены, откладывать не стану. Мне, ежели по общему разумению, мысли ваши показались понятными как в государственном деле сохранения порядка, так и в деле здешнего устроения власти государевой.

— Что же, мне очень приятно, что мы с вами беседу сию составили, — протопоп тоже поднялся. — А за дело ваше не извольте беспокоиться, молебен на ваше дело будет устроен по самому высокому порядку. На сколько дней молебен желаете осуществлять?

— Да на две недели нынешние достаточно будет.

— Не извольте беспокоиться.

Купец Прокофий Ильич Пуртов имел довольно большой рабочий кабинет. На столе, заваленном какими-то то ли письмами, то ли казёнными бумагами, с краю лежал выцветший исписанный лист. Это было старое письмо, написанное торопливым почерком с трудноразбираемыми буквами. Навскидку можно было прочитать лишь некоторые обрывки фраз:

«Управляющему… завода… стало нам известно об открытии изб пивных… дабы надлежащим образом приписными крестьянами исполнялась повинность… сии пивные избы обнаруживать и закрывать немедля…».

Остальные бумаги закрывала географическая карта с отмеченными красным карандашом кружками некоторых поселений, расположенных на пути к границе Российской Империи с Китаем.

Сейчас в кабинете купца Пуртова царил лёгкий переполох. Сам Прокофий Ильич стоял посреди кабинета, уперев руки в бока и раздувая ноздри от возмущения. Он недавно вернулся из Томска, где провернул одно дельце по устранению своего конкурента. Дельце это было на грани государственного преступления, ведь от слов Пуртова могли случиться перебои с поставками продуктов на один из казённых горных заводов. Вот сейчас жена и выговаривала Прокофию Ильичу за его неосмотрительность, а Пуртову этот выговор решительно не нравился:

— Да что ты, дурная баба, заладила-то, «познают, познают…»! Да чёрта этого загребущего давно пора приструнить было, а то смотри-ка, расповадился здесь дела свои разворачивать! — Пуртов вдарил кулаком в свою широкую ладонь. — Так их и надобно, — повторил, словно успокаивая самого себя.

— Ты смотри, эка тебя несёт до третьего венца! — упёрла руки в массивные бока супруга Пуртова.

Прокофий Ильич немного смутился:

— До третьего не до третьего, лишь бы не до седьмого…

— А ежели познают про твоё участие в сем предприятьи? Чего тогда?

— Да как же они прознают-то? Я ж в Томске с оказией, по делам был. А сам ничего не доносил, только так, кое-кому сообщил между делом, вроде бы по пьяной лавочке рассказал.

— Ох, досообщаешь ты, Прокофий Ильич, досообщаешь на свою голову-то. И на мою тоже! Мне ж как потом быть-то? Ты-то вона как, весь такой из себя, а о жене-то ты подумал, о детках наших? А ежели полицмейстер какой возьмёт тебя в оборот и хрясь! — она подсекла перед собой воздух пухлой ладонью. — И не видали Прокофия Ильича Пуртова, как и не было его!

— Да типун тебе на язык, ведьма ты этакая, что ж ты говоришь такое! Вот как дам тебе посреди глаз, чтоб место своё знала, баба дурная! Будешь знать у меня, как язык распускать! — Пуртов погрозил жене кулаком, но было видно, что сделал он это так, больше для порядка.

— Я-то помолчу, да вот другие-то могут и не смолчать вовсе. Так и разнесётся. Эка сказано-то, всё спрятано, а всё одно на виду станет, уж писание-то не человечья глупость сочиняла, жизненно оно уж проверено, и так и сяк проверено-то, такими вот… деятелями-то, что думали потайно останется, а ничё потайно и не спряталось потом, всё вылазит наружу… Бога хоть побойся! А ежели Бога не боишься, так за капиталы свои побеспокоиться необходимо. Не один ты на свете этом, вроде как семейственный человек-то. О нас-то ты подумал?

— Ладно, не бухти, — примирительно пробормотал Прокофий Ильич. — Обо всём я подумал. Всё я тут решил уже. Ничего не станет лишнего. Как надо, так и устроится дело. И по торговле поусмирились вон…

— А тебе-то чего с того? У тебя вроде ж никто ничего не отнял.

— Отнимал не отнимал, а галантерее моей урон прямой может оказаться. Вон оно, пока не отняли, а рядышком собирается ещё одна лавка открываться.

Супруга махнула рукой как на пустые разговоры:

— Навыдумывал, дурак старый…

— У-у-у, дура, молчи, сам разберусь, без тебя, — опять раздражился Пуртов на жену и снова погрозил ей своим массивным кулачищем. — Без бабского совета как-то обойдусь. Ты на старости лет совсем уж страх божий растеряла, давай, вон, делами своими занимайся… Сам разберусь…

— Но, но, разбирайся, смотри не просчитайся своим уж больно разумным разумением… — супруга Прокофия Ильича гордо повернулась и выплыла из комнаты, покачивая массивными бёдрами.

— Баба… дура… — раздражённо пробормотал ей вослед Пуртов.

За окном глухо бухнуло и послышалось улюлюканье и ругань: Эй, тварь косая! Чаго ж ты, скотина поганая, прёшь-то⁈

Прокофий Ильич вышел на балкончик, перегнулся через перильца и крикнул вниз:

— Демьян! Демьян, мать твою за ногу!

Из-под балкона выглянула бородатая физиономия лавочного работника:

— Чаго, Прокофий Ильич?

— Это чего там такое? Что за шум?

— Тако оно почём мне знать? Щас гляну-сь, — Демьян не спеша пошёл к углу, к перекрёстку.

Пуртов подался за балконные перильца ещё сильнее и разглядел торчащий из-за угла кобылий зад. Там, за углом выкрикивался скандал: «Чёрта лысого тебя!.. Куда попёр? Шары залил что ли, с утра уже!.. Да ты рожу свою захлопни, пока по темке тебе не хлопнул!»

Вернулся Демьян.

— Ну, чего там?

— Да чего тамо, — худой работник махнул рукой и сморкнулся перед собой, сплюнул в сторону. — Эта тамо, бочка-сь схлопнула.

— Какая бочка, ты, скотина, нормально сказать что ли не можешь⁈ — Пуртов от досады ударил по перильцам.

— Дак, это, Бокова-то, купца, галантрея-сь новоя которого. Масло ему везли, а тамо другой, с телегой пеньки выскочнул. Вота они и хряснулись.

— И чего?

— Тако известно, бочка грохнулася, обод лопнул. Всё позалило, всё тамо позалило, — работник Демьян широко обвёл руками, показывая масштаб аварии.

— Голова твоя дурья, — махнул рукой сразу успокоившийся Пуртов, — Позалило, позалило… — пробормотал он и скрылся с балкона.

В кабинете Пуртов взял старое письмо и ещё раз внимательно его перечитал. Пожевал губами, аккуратно вложил письмо в ящик рабочего стола и стал собирать остальные бумаги в папку. Через полчаса в дверь кабинета постучали и заглянул работник Демьян: