— Вот, — поднял палец Пимен. — Верит! А ты что же получается, сию веру её решил обмануть? То что получится-то? Да ничего доброго из того не выйдет. Сейчас ты человек с идеей, а так окажешься чем?

— Ну так идея-то никуда не денется, просто надобно на другое время её оставить и всё! — возразил я Пимену.

— Хочешь, я тебе одну историю расскажу? Она про другое дело, но ты сам рассудишь, как это к тебе относится.

— Расскажи, только история сия какая, из той, что придумывают, или правда случившаяся?

— А какая разница-то?

— Ну, мне всегда казалось, что всякие байки придумывают лишь затем, чтобы себя обмануть, хотя иногда они и звучат красиво…

— Не знаю, не знаю… По мне так любая история хороша, ежели она нам понимание открывает…

— Что ж, будь по-твоему, отец Пимен, соглашусь и в этом с тобой.

— Только эта история и правда произошла с людьми… В монастыре одном она случилась, под Новгородом. Жил там один монашествующий, да порой принимал исповедание во грехах у приходящих к нему по сильной нужде. Монах сей уже лет был не юных, постриг имел давний, но в силах ещё полных… — Пимен на мгновение замолчал, словно вспоминал и переживал ту историю заново. — Так вот однажды пришла к нему на исповедание одна женщина. Нужда у неё какая-то была сильная, но и по всему правилу ничего осудительного в мыслях не имелось. Исповедал он её, да оба довольны исповеданием остались. Женщина та ушла, а через какое-то время вновь к сему монашествующему исповедаться явилась. Дело обычное, духовные чада для окормления так и рождаются ведь… Только чем больше она приходила исповедаться, тем человечнее, по-мирским заботам всё больше, их разговоры случались. Так вот лукавая страсть проникла в сего монашествующего, да стали они на встречах любовным утехам предаваться, в кельи-то… Кончилось так, что сам монашествующий понял, не его путь монашеский, а надобно по-совести в мир возвращаться. Уговорились они, что всё монах оставит и придёт к сей женщине на постоянное житьё, и женитьбу уже надумали. И вот, пришёл день, когда этот монашествующий покаялся во грехах своих и оставил своё монашеское облачение, бороду сбрил, волосы по мирскому обрезал. Расстригли в общем его. А женщина та в это самое время в нетерпении ожидала своего любовника у себя дома. И вот, пришёл он к ней, дверь она ему открывает и как посмотрела, так и охладела сразу же…

— Как же так, ведь… — я совершенно не ожидал такого поворота истории, но слушал с интересом и вниманием.

— Подожди, Иван Иванович, сейчас ты всё и уразумеешь, — спокойно сказал Пимен и продолжил: — Она и сама не ведала, что такое с ней произойти сможет-то. Уж и рыдала она, и каялась, да только не мил больше был ей её любовник, а даже и противен.

— Но отчего же так⁈ — опять не сдержал я недоумения.

— Вот, — Пимен ещё раз поднял палец, показывая, что вот сейчас и будет вся соль истории. — А дело стало так, что как только она увидела своего любовника в обычной одежде, да без бороды и по-мирскому подстриженным, так и противен он ей стал. Ведь потому страсть в ней и разгоралась, что с монашествующим любовничали, а так никакой страсти и не стало. Так-то вот сатана в лукавое искушение вводит-то человеков, — Пимен вздохнул. — Да только не конец это истории, а конец у неё совсем иной…

— Так что же, в монастырь он поди вернулся, верно?

— В монастырь-то он вернулся, да вовсе не так как ты подумать можешь… Пришёл он к монастырю и повесился перед воротами ночью… Вот так-то с пути сбивается человек, ежели от своей идеи твёрдой отказывается по слабостям духовным.

— Что же ты сказать-то хочешь, отец Пимен? Что Агафья Михайловна откажется помогать мне, ежели я идею с новой машиной отложу? Так что ли выходит?

— Эх, Иван Иванович, не в том соль-то историй, чтобы мы их так прямо рассуждали, не в том…

— А в чём же тогда? Уж больно ты на загадки, как мне кажется, горазд.

— Истории для того и рассказывают, дабы нам из них общее понимание выносить, — спокойно, но твёрдо сказал Пимен, — Вот отложишь ты своё главное дело, а на другие силы начнёшь вроде бы по верному рассуждению расходовать, а ведь самая соль-то твоего таланта и пропадёт так, растеряется. А сказано в Писании, что ежели талант свой, выданный тебе по силам твоим, в землю закопаешь, думая после отрыть и воспользоваться, то после только труху откопаешь, а не идею свою. Застоится твоя идея в тебе, а другие дела закрутят и ничего не останется.

— И что же мне, другие дела бросить по-твоему⁈ Нет, я так не могу. Как говорят, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Да нет же, зачем бросать то, что тебе посылается⁈ — даже с каким-то весельем сказал Пимен, — Ты пойми, Иван Иванович, ежели тебе посылается дело доброе, то и сил, и людей на него Господь тебе даст. Главное, чтобы ты веру в это доброе дело не оставлял и само дело не откладывал по неверию своему. А Агафья Михайловна ли, Модест ли Петрович, они же тебе доверяют по самой главной твоей идее, с остальным же как соратники сопутствуют по этому доверию своему. Не подводи доверия их доброго, да трудностей не бойся без нужды. Вот такой общий урок из истории этой и можно извлечь. Ежели своего оставлять не будешь, да в себе не станешь выгоды пустой выискивать для чинов да званий, то сердца людские всегда будут сопутствовать тебе в деле. Потому не сомневайся, и новую свою машину не оставляй, тогда и с богадельней, и со школой, и со всем, что тебе посылается, сможешь цельное созидание устроять. Тогда и про дела свои перестанешь говорить всякое, как ты мне сказал «разное». Не разное это, а одно твоё большое дело. Вот на том и стой.

Помолчали. Каждый думал о своём.

— Спасибо тебе, отец Пимен, за совет добрый спасибо, — искренне поблагодарил я старца.

— Тебе спасибо, Иван Иванович, что к разумению себя располагаешь, а за остальное я только Господа и благодарю.

Тепло установилось настолько, что я решил больше не откладывать и начать строительство нового цеха. Да и готовые детали старой модели паровой машины можно было уже тоже начинать собирать между собой, подгоняя стыки котла и двух основных рабочих вертикальных поршневых цилиндров. Эта работа была для меня сродни установке котельного оборудования для какого-нибудь средних размеров советского предприятия. Почему? Да просто потому, что одни только вертикальные боковые цилиндры были высотой почти три метра, а уж о котле из красной меди и говорить нечего — его объём поражал воображение, а уж какое впечатление он производил на мастеровых и говорить не приходится. Мужики между собой называли будущую паровую машину вкупе с печами не иначе как «плавиленной фабрикой». В каком-то смысле они были правы, так как один новый цех с плавильными печами и подаваемым с них от паровой машины воздухом для раздува и поддержания высокой температуры должен был заменить собой целую фабрику по переплавке руды.

По моим подсчётам, вес медного котла составлял около восьмиста килограмм, а два вертикальных цилиндра вместе с их чашами весили вообще более пяти тонн. Вся высота паровой машины после установки должна была составлять почти десять метров, а предполагаемая мощность — примерно сорок лошадиных сил. Вот потому-то и понадобился отдельный цех под это оборудование и плавильные печи нового типа. Масштабы с одной стороны немного настораживали мужиков, но с другой как-то внутренне воодушевляли и подстёгивали заниматься сборкой с особым тщанием и интересом.

Одновременно с этим, кассу при Петро-Павловской церкви на сбор средств для строительства богадельни взял под свой надзор Модест Петрович Рум. Штабс-лекарь совершенно не доверял протопопу Анемподисту и, судя по всему, не напрасно. За те две недели, что прошли с нашего с ним разговора и уверения Анемподиста Антоновича в том, что он примет участие в деле сбора средств на богадельню, протопоп так и не договорился ни с одним из купцов. Мало того, отношение благочинного протопопа к нашему начинанию вообще стало каким-то отстранённым. Ну что ж, может так оно даже и к лучшему, ведь как в народе говорится, что в некоторых ситуациях лучшая помощь, это не мешать работе других.