— Рисковал, — заметил Игнат.

— Рисковал, — согласился Митька. — Но иначе — никак. Подсел к компашке одной. Кузнецы местные да пара возчиков с тагильских заводов. Угостил штофом — деньги-то вы дали. Разговорились. Я, мол, работу ищу, слыхал, что набирают людей крепких, чтоб с ружьем стоять умели.

Митька хищно усмехнулся.

— И вот тут, Андрей Петрович, рыбка клюнула. Один, что попьянее, приказчик мелкий, давай хвастать. Мол, есть у Павла Николаевича «особая команда». Не заводская охрана, не. Сброд лихой. Бывшие солдаты, которых за разбой из полков поперли, каторжане, которым терять нечего.

— Где они? — подался я вперед.

— Не в Каменке. Под Нижним Тагилом они гнездо свили. Есть там поселок старый, заброшенный был почти, «Волчья падь» зовут. Вот там они и сидят. Оттуда наезды делают, туда добро свозят.

— Далеко? — спросил Савельев.

— Верст двадцать отсюда будет, если напрямик, — подал голос Фома. — Место глухое. С трех сторон лес, с четвертой — река Талица.

— Мы туда и двинули, — подхватил Митька. — Ночью добрались. Фома опять звериными тропами вел, чтоб их… Но вывел прямо на косогор над поселком. Легли мы в ельнике и до рассвета смотрели.

— Ну, рассказывай. Что видели то? — я достал лист бумаги, готовясь рисовать схему.

— Поселок как поселок. Изб десять жилых, остальные гнилые. Забор есть, но так, для виду — жерди местами повалены. В центре — изба пятистенка, большая, добротная. Дым из трубы валит, окна светятся. Возле неё коновязь. Лошадей много, добрых.

— Сколько людей?

— Насчитали голов тридцать, — ответил Митька уверенно. — Ходят нагло, по-хозяйски. Одеты кто во что: кто в шинели старой, кто в тулупе. Но у каждого — либо ружье, либо сабля, либо тесак на поясе. Сразу видно — не крестьяне. Выправка у некоторых казенная проглядывает, хоть и пропитая.

— Охрана? — спросил Игнат.

— Тьфу, а не охрана, — скривился Уж. — Двое у ворот сидят на лавке, в кости режутся. Ружья в сугробе торчат. Еще один по периметру бродил, да и тот пьяный, песни орал. Уверены они в себе, Андрей Петрович. Чую, думают, что они тут власть, и никто их тронуть не посмеет в демидовской вотчине.

— Баб видели? — задал я главный вопрос.

В комнате повисла тишина. Митька потер нос, оставляя грязный развод.

— Не видели, барин. Врать не буду. По двору мужики ходят, дрова колют, воду носят. Женского духу не видать.

— Значит, их там нет? — голос Игната был глухим.

— Не скажи, дядька Игнат, — возразил Митька. — Та пятистенка в центре… Окна ставнями закрыты наглухо, только щелочки светятся. И еду туда носили. Я видел, как один детина с котлом туда заходил, а потом пустой вышел. И дверь там запирают снаружи на засов. Кого запирать то?

— Пленных, — утвердительно кивнул Савельев.

— Вот и я так думаю, — согласился разведчик. — И еще… Мы поспрашивали аккуратно, через третьи руки, уже на обратном пути. Все ниточки туда ведут. Если Демидов держит кого для шантажа — то только там. У этой «особой группы» руки по локоть в крови, им такое дело привычное. Местные их боятся до икоты, стороной обходят.

Я откинулся на спинку стула, глядя на набросанную схему. Тридцать бойцов. Бывших военных. Расслабленных, пьяных, но умеющих убивать. И заложники, скорее всего, в центре этого осиного гнезда.

Это была война. Настоящая, без прикрас и дипломатии.

— Хорошо сработали, — сказал я. — Идите, поешьте и спите. Заслужили. Серебром позже осыплю, а сейчас — отдых.

Когда Фома и Митька вышли, я посмотрел на Игната и Савельева.

— Ну, господа военные, что скажете? Тридцать штыков.

Есаул погладил усы, глядя на нарисованную мною схему.

— Многовато для лобовой атаки, Андрей Петрович. Если полезем с шашками наголо — они в доме запрутся и начнут отстреливаться. А бабы у них в заложниках. Чуть что — нож к горлу, и будут торговаться. Или просто прирежут, чтобы следы замести. Они ж понимают: если их возьмут — каторга или виселица. Терять им нечего.

— Значит, штурм отпадает, — кивнул я. — Что предлагаешь, Игнат?

Начальник моей охраны стоял у окна, глядя на заснеженный двор.

— Тихо надо, Андрей Петрович, — произнес он, не оборачиваясь. — Как волки режут овец в кошаре. Без шума и пыли. Ночью. Снять часовых — они там, как Митька сказывал, для мебели. Зайти в поселок. Блокировать избы, где основная масса спит. А ударная группа — сразу к пятистенке.

Он повернулся ко мне, и взгляд его был холодным и расчетливым.

— Если бабы там — мы их вытащим до того, как эти вояки успеют портки натянуть. А если нет… то мы возьмем их командира живым. И он нам расскажет, где они. Очень быстро расскажет. У казаков способы есть.

Я помолчал.

— Добро, — сказал я, поднимаясь. — Готовьте людей, Ефим Григорьевич. Только самых лучших. Тех, кто умеет ходить тихо и резать молча. Выходим сегодня в ночь.

— Андрей Петрович… — возмутился Игнат, — не по чину вам в резне участвовать.

Савельев тут же поддержал своего коллегу:

— Игнат прав, атаман. Сами сходим и всё сделаем. Неужто не доверяете?

Вот же зараза! Знает как сказать правильно.

— Собирайтесь, — кивнул я, скривившись. — Чтоб через два часа уже были за воротами.

Двенадцать теней скользнули за ворота «лисьего» лагеря и растворились в снежной мгле так бесшумно, словно и не было тут дюжины взрослых, вооруженных до зубов мужиков. Пошли верхом, да еще и сани взяли. Сказали, что на подходах оставят, спрячут. Есаул Савельев свое дело знал туго: ни звяканья амуниции, ни скрипа сыромятной кожи, ни лишнего слова. Казаки и пластуны уходили на «работу» — самую грязную и самую важную из всех, что мы тут затевали.

Я стоял у приоткрытой створки ворот, кутаясь в тулуп, и смотрел в то место, где секунду назад белел маскхалат Игната. Теперь там была лишь серая пелена снегопада да черные стволы сосен.

— Храни вас Бог, мужики, — шепнул я одними губами. Пар вырвался изо рта и тут же осел инеем на воротнике.

Ворота заскрипели, закрываясь. Тяжелый засов с глухим стуком встал на место. Этот звук показался мне ударом молотка судьи. Приговор озвучен, обжалованию не подлежит.

Я развернулся и быстро зашагал к конторе, чувствуя, как мороз пробирается под одежду, но холод внутри был сильнее внешнего. Я только что санкционировал боевую операцию на чужой территории. Пусть «Волчья падь» и была бандитским гнездом, но формально это земли, подконтрольные Демидовым, или, по крайней мере, находящиеся в их сфере влияния.

Поднявшись на крыльцо, я отряхнул снег с сапог и вошел в тепло. Степан сидел за своим столом, обложенный бумагами, но не работал. Он смотрел на дверь, и в его глазах читался тот же немой вопрос, что мучил и меня: вернутся ли?

— Ушли, — коротко бросил я, снимая тулуп и бросая его на лавку.

Степан шумно выдохнул и потер лицо ладонями.

— Страшно, Андрей Петрович. Если вскроется, что это наши люди там резню устроили… Губернатор не простит. Это ж разбой.

— Разбой — это то, что делают демидовские псы с семьей Потапыча, — отрезал я, подходя к печи и грея руки. — А мы наводим конституционный порядок. Но ты прав в другом, Степан: скрыть это не удастся.

Я повернулся к управляющему.

— Даже если наши ребята сработают чисто, без единого выстрела, и выведут заложников тихо… Сам факт исчезновения пленниц дойдет до главного кукловода мгновенно. Бандиты, если кто выживет, побегут докладывать заказчику. А если не выживут — тем более станет ясно, чьих это рук дело. Кроме нас, некому.

— И что тогда? — Степан нервно дернул щекой.

— Тогда маски будут сброшены.

Я прошелся по комнате. Адреналин не давал сидеть на месте.

— Всё просто, Степан. Как только Потапыч обнимет свою внучку, он перестанет слать Демидову слезливые письма. Он перестанет врать про сломанную печь и голодных рабочих. Больше того, он, скорее всего, захочет отомстить и начнет работать с удвоенной силой.