— Экипаж? — спросил он, щелкая замком саквояжа.

— Игнат подготовит. Мы выйдем через задний двор, огородами.

Я накинул плащ, чувствуя, как холодная тяжесть оружия на боку придает уверенности. Бегство — это паршиво, но стратегическое отступление — это классика. Главное — вырваться на простор, в тайгу, где мои законы работают лучше, чем законы Российской Империи.

Мы уже шагнули к двери, когда в неё постучали.

Не робко, как просители, и не требовательно, как жандармы, готовые выбить косяк. Это был короткий, сухой, властный стук. Стук человека, который знает, что ему откроют.

Степан замер, побелев как полотно. Я жестом показал ему отойти в глубь комнаты, к тени от шкафа, а сам положил руку на рукоять револьвера под плащом.

— Кто?

— Курьер из канцелярии Его Превосходительства, — донеслось из-за двери. Голос был ровным, безэмоциональным, как скрип пера.

Я выждал секунду, прокручивая варианты. Стрелять? Глупо. Не открывать? Если это арест, то за дверью не один курьер, а взвод.

Я открыл.

На пороге стоял всего один человек. Молодой, подтянутый фельдъегерь в мундире, мокром от дождя. С его треуголки капала вода, стекая на блестящие пуговицы, но он стоял так прямо, словно был на параде. За его спиной, в темноте улицы, я не увидел ни солдат, ни жандармов. Только мокрая мостовая и тусклый фонарь.

— Господин Воронов? — спросил он, цепко оглядев меня.

— Допустим.

— Пакет. Срочный. Лично в руки.

Он протянул конверт из плотной бумаги, запечатанный красным сургучом с губернаторским гербом. Я взял его левой рукой, не убирая правую с револьвера.

— Распишитесь в получении.

Он протянул планшет и карандаш. Я черканул закорючку, чувствуя себя персонажем плохой пьесы, где в последнем акте вешают ружье, которое не выстрелило.

— Благодарю.

Фельдъегерь козырнул, развернулся через левое плечо и исчез в ночи так же внезапно, как появился. Я быстро захлопнул дверь и задвинул засов.

— Что там, Андрей Петрович? — прошептал Степан, выглядывая из-за шкафа.

Я подошел к лампе и сломал печать. Бумага хрустнула в тишине комнаты, как сухая ветка.

Текст был коротким. Никаких витиеватых приветствий, никаких светских реверансов, как в приглашении на бал. Только сухие, рубленые фразы, от которых веяло холодом казенного кабинета.

'Андрей Петрович!

Настоящим предписываю Вам явиться завтра, к девяти часам утра, в мою резиденцию для конфиденциальной и крайне важной беседы. Отлагательств дело не терпит.

Губернатор А. А. Есин'.

Я перечитал дважды. Это звучало не как приглашение на чай, а как приговор.

— Читай, — я протянул лист Степану.

Управляющий пробежал глазами по строкам и без сил опустился на стул, прямо поверх своего пальто.

— Всё, — выдохнул он. — Это ловушка. Если мы не явимся — нас объявят в розыск за неповиновение власти. Если явимся…

— … то нас могут арестовать прямо в приемной, — закончил я за него. — Или предложат сделку, от которой нельзя отказаться. Например, отдать всё Демидову и уехать в кандалах на Сахалин.

— Надо бежать, Андрей Петрович! Прямо сейчас! Плевать на письмо! Скажем, не получали! Курьер ошибся!

— Там моя подпись в реестре, Степан, — я устало потер переносицу. — Бюрократия нас поймала.

В этот момент дверь снова скрипнула. На этот раз — задняя, ведущая во двор. Мы оба дернулись, Степан схватился за сердце.

В комнату бесшумно скользнул Игнат.

С него текло ручьями. Он был в простой сермяге, похожий на обычного бродягу, но глаза его горели недобрым, цепким огнем. Быстро оглядел комнату, увидел бледного Степана, губернаторский конверт на столе…

— Плохо дело, Андрей Петрович, — сказал он вместо приветствия, стряхивая воду с шапки. — Гостиница обложена.

— Жандармы? — спросил я.

— Если бы, — Игнат фыркнул. — Люди Демидова вероятно. Я двоих срисовал у коновязи, еще трое трутся у черного хода, под видом нищих. Глазастые, сволочи. Пасут каждый выход.

— Они видели курьера?

— Видели. И очень обрадовались. Один сразу побежал докладывать — наверное, самому Павлу Николаевичу.

Игнат подошел ко мне, понизив голос:

— Но это полбеды. Я своих парней послал тракт проверить, на выезде. Там засада, Андрей Петрович.

— Подробности, — потребовал я, чувствуя, как внутри сжимается пружина.

— Верстах в пяти от заставы, где дорога через осинник идет. Дерево повалено свежее. И в кустах шевеление. Не разбойники лесные, нет. Уж больно грамотно сидят, сектора перекрывают. Человек десять, с ружьями. Это не грабеж, Андрей Петрович. Это ликвидация.

Тракт был единственной нормальной дорогой к Волчьему логу.

Картина складывалась ясная и страшная.

С одной стороны — губернатор с его «важным разговором», который мог закончиться казематом. С другой — наемные убийцы Демидова на дороге, которым плевать на законы и письма. Нас взяли в клещи.

— Значит, так, — медленно проговорил я, глядя на пляшущий огонек лампы. — Если мы сбежим сейчас, мы попадем в засаду. Ночью, под дождем, на чужой территории. Шансов прорваться — пятьдесят на пятьдесят, и то, если повезет. Но даже если повезет — домой всем составом не вернемся.

Степан вздрогнул.

— Если пойдем к губернатору — выиграем время, но можем потерять свободу, — продолжил я рассуждать вслух. — Но Демидов ждет, что мы побежим. Засада — это его главный козырь. Он хочет решить вопрос без суда, в лесочке, и списать всё на «лихих людей». А губернаторское письмо… губернатор хочет говорить.

Я поднял глаза на своих соратников. Игнат был спокоен, как удав, готовый к прыжку. Степан дрожал, но смотрел на меня с надеждой.

— Мы не побежим, — сказал я твердо.

— Андрей Петрович! — вскрикнул Степан. — Это самоубийство!

— Самоубийство — это ехать сейчас в лес под пули демидовских наемников, — отрезал я. — Игнат, твои люди смогут обеспечить безопасность здесь, в доме, до утра?

— Сможем, — кивнул он.

— Отлично. Мы остаемся.

Я взял губернаторское письмо и аккуратно сложил его.

— Демидов думает, что загнал меня в угол. Он думает, что я буду метаться между страхом перед властью и страхом смерти. Но он забыл одно: я не играю по его правилам.

Я подошел к Степану и положил руку ему на плечо.

— Разбирай портфель, Степан. Ночь будет длинной. Нам нужно подготовить такие аргументы для губернатора, чтобы завтра утром он понял: посадить меня в тюрьму ему будет дороже, чем отпустить.

— А как же… засада? — тихо спросил управляющий.

— А засада пусть мокнет, — усмехнулся я, чувствуя, как холодная ярость сменяется азартом игрока, идущего ва-банк. — Пусть ждут. Завтра я пойду к Есину. И я пойду туда не как обвиняемый. Я пойду туда как партнер, которого пытаются убить на вверенной ему территории. Посмотрим, что скажет Его Превосходительство, когда узнает, что на его дорогах хозяйничают частные армии. В конце концов, у нас с ним есть и свои договоренности.

Утро выдалось серым, промозглым и на удивление тихим. Дождь перестал, но туман, густой и липкий, окутал улицы Екатеринбурга, скрадывая звуки и очертания домов.

Я ехал в резиденцию губернатора в закрытом экипаже. Игнат сидел на козлах рядом с возницей, держа под полой армяка заряженный револьвер. Ещё четверо моих «волков» ехали верхом поодаль, растворяясь в утренней дымке. Меры предосторожности были максимальными, но, по иронии судьбы, самая большая опасность ждала меня не на улице, не в кустах у тракта, а в теплом кабинете с коврами и золоченой лепниной.

Я мысленно репетировал свою речь. Вариантов было немного. Либо я сдаюсь и каюсь, надеясь на милость, либо иду в контратаку. Второй вариант мне нравился больше. Я собирался выложить Есину всё: про засаду на тракте, про поджоги, про наемных убийц Демидова. Я хотел спросить его прямо в лоб: кто здесь власть — он, губернатор, назначенный Государем, или Павел Демидов, возомнивший себя удельным князьком? Это был рискованный гамбит, но загнанному в угол терять нечего.