Но я лишь остановился в двух шагах и снял шляпу.

— Анна Сергеевна.

Она поднялась мне навстречу. Движения её были плавными, но я видел напряжение, сковывающее плечи. Она выглядела бледнее обычного, под глазами залегли тени, но взгляд… Взгляд был живым. Горячим.

— Я боялась, что вы не придете, — тихо произнесла она. Голос чуть дрогнул на последнем слоге.

— Я бы пришел, даже если бы Демидов выставил тут артиллерийскую батарею, — ответил я, делая шаг ближе. Непозволительно близко для постороннего, но всё ещё мучительно далеко для близкого человека.

Она слабо улыбнулась, уголками губ.

— Дядя Павел уверен, что запер меня в золотой клетке. Но он забывает, что у слуг тоже есть карманы, в которые приятно падают монеты.

— Вы рискуете, Анна. Больше, чем понимаете.

— Я знаю, — она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько решимости, что мне стало не по себе. — Но сидеть и ждать, пока меня выдадут замуж или сошлют в монастырь, страшнее. Как ваши дела, Андрей? Я слышала про… визит Великого Князя.

— Слухи в этом городе быстрее телеграфа, — усмехнулся я. — Да. У меня три дня. Два из которых уже почти прошли.

— Вы справитесь, — это был не вопрос. Это было утверждение. Твердое, как сталь моего штуцера. — Я видела ваши глаза тогда, в кофейне. Человек с таким огнем не может проиграть бюрократам.

Мы пошли по аллее, медленно, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Между нашими рукавами оставался зазор в пару сантиметров — пропасть, заполненная наэлектризованным воздухом.

— Как там, на приисках? — спросила она вдруг, глядя под ноги, на мокрые желтые листья. — Расскажите мне. Не про тонны руды и кубометры леса. А про… жизнь.

— Там грязно, Анна, — честно ответил я. — Там пахнет дымом, потом и углем. Там люди спят чутко, держа топор под лавкой. Но там… там воздух другой. Свободный. Там нет «ваших благородий» и титулов. Есть мастер, и есть подмастерье. Там люди работают. Всё честно.

— Свободный воздух… — повторила она эхом. — Звучит как сказка.

Она вдруг остановилась и повернулась ко мне. Её рука в тонкой лайковой перчатке непроизвольно дернулась в мою сторону, но она тут же одернула себя, сжав пальцы в кулак.

— Знаете, о чем я мечтала в детстве, Андрей? Не о балах. Я мечтала построить мост. Настоящий, каменный мост через бурную реку. Чтобы стоять на нем и чувствовать, как он держит удар стихии.

— Мы построим, — вырвалось у меня. Голос сел. — И мост, и дорогу. И домны, каких мир не видел.

— Мы? — она подняла на меня глаза. В них стояли непролитые слезы.

— Мы.

Я шагнул к ней, нарушая все границы. Теперь нас разделяло полшага. Я видел, как трепещут её ресницы, видел маленькую родинку на шее. Я чувствовал тепло, исходящее от её тела, даже сквозь слои этой дурацкой одежды.

Мы молчали. Слов не было, да они и не были нужны. Всё было сказано в этом молчании — в том, как она чуть подалась мне навстречу, в том, как я закрывал её собой от ветра с реки. Это была тишина не пустоты, а переполненности. Как тишина перед грозой или перед первым запуском огромного механизма.

Мне казалось, что если я сейчас протяну руку и коснусь её щеки, мир взорвется. Или просто перестанет существовать всё, кроме нас двоих на этой пустой, серой аллее.

— Андрей, — прошептала она, и мое имя в её устах прозвучало как молитва. — Будьте осторожны. Дядя в бешенстве. Он готовит что-то страшное. Я не знаю деталей, меня теперь не пускают в кабинет, но… я вижу людей, которые к нему приходят. Это звери.

— Я справлюсь, Аня, — я впервые назвал её так. Просто Аня. — Главное — жди. Не совершай глупостей. Как только я разберусь с Князем… я приду за тобой.

— Я буду ждать, — выдохнула она.

Где-то вдалеке каркнула ворона, разрывая хрустальный купол нашего уединения. Реальность возвращалась, грубая и неотвратимая.

— Мне пора, — она опустила взгляд. — Если я задержусь дольше, гувернантка поднимет тревогу.

— Я провожу. До экипажа.

— Нет. Нельзя, чтобы нас видели вместе сейчас. Это погубит всё.

Она сделала шаг назад, разрывая невидимую нить.

— Прощайте, Андрей, — её голос окреп, вернулась та самая дворянская выдержка. — До встречи.

— До встречи, Анна.

Она развернулась и пошла прочь, быстро, почти бегом, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед, пока темный силуэт не растворился в серой дымке парка.

Я стоял один, сжимая в кармане холодную сталь револьвера. Но внутри меня больше не было холода. Там полыхал пожар, рядом с которым жар домны казался тлением лучины.

Теперь у меня была не просто цель. У меня была причина выжить любой ценой.

Я развернулся и зашагал к выходу из парка, где меня ждал Игнат. Нужно было возвращаться в контору. Степан наверняка уже сжег пару свечей и извел литр чернил. А мне предстояло пережить еще ночь, ожидая, когда вернется Митька-Уж. Или не вернется.

На следующий день, едва перевалило за полдень, вернулся Уж.

Я ждал его с рассвета, меряя шагами тесную комнату и стирая подошвы сапог о крашеные доски. Каждую минуту подходил к окну, отодвигал штору на миллиметр, вглядывался в серую муть улицы. Степан уже перестал скрипеть пером и просто сидел, тупо глядя в стену, словно ожидая приговора.

Дверь черного хода скрипнула так тихо, что услышать это мог только тот, кто ждал именно этого звука.

Митька ввалился в прихожую, едва держась на ногах. От него несло болотом, тиной и застарелым потом. Лицо серое, скулы обтянуты кожей, глаза запали, но горели тем самым лихорадочным блеском человека, который сделал невозможное и выжил.

— Живой… — выдохнул Игнат, подхватывая парня под локоть, чтобы тот не сполз по стене.

Я шагнул к ним, чувствуя, как колотится сердце.

— Почему так долго? — вопрос вырвался сам собой, резче, чем я хотел. — Столько времени прошло, Митька! Я думал, волки тебя доедают в Горелой пади.

Пластун тяжело опустился на лавку, с присвистом втягивая воздух. Он дрожащими руками полез за пазуху, выуживая оттуда маленький, завернутый в промасленную тряпицу сверток.

— Ждал, барин… — прохрипел он, и голос его сорвался на кашель. Игнат тут же сунул ему кружку с водой. Митька жадно глотнул, расплескивая воду на грязный армяк. — Мы как только записку в воздух отправили — Архип тут же ответил… просил дождаться. Сказал, без ответа возвращаться — только зря сапоги бить.

Он протянул мне сверток.

Я развернул тряпицу. Внутри лежал сложенный вчетверо лист грубой бумаги, исписанный углем.

Я разгладил лист на столе под лампой. Степан тут же навис у меня над плечом, дыша мне в ухо.

'Андрей Петрович,

Сигнал принят. Когереры заменили на свежие, с никелевой стружкой, чувствительность проверена — берет чисто.

По ревизии: понял, исполняем. Прятать ничего не будем. Грязь и нищету не маскируем, потому как их нет. Работаем на полную мощность. Гоняю всех — от кочегаров до кашеваров. Все механизмы смазаны, прокладки заменены. Лично проверю каждый клапан на машине. Давление держим штатное, но готовы поднять до предела, чтобы показать мощь.

Плавка идет по графику. Образцы для Князя отлили, шлифуем сейчас сукном с маслом, будут сиять.

Ждем. Встретим, как полагается.

Раевский, Архип'.

Я перечитал записку дважды. Плечи, которые, казалось, одеревенели за последние сутки от напряжения, чуть опустились.

— Сработали, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает ледяной обруч на голове. — Они получили приказ. И поняли его верно.

— Спасибо, Митька, — я положил руку ему на плечо. — Ты не просто сходил. Ты нам всем жизнь спас, возможно. Игнат, накорми его. И пусть спит хоть сутки. Золото получишь, как и обещал, втройне.

— Рад стараться, — Митька слабо улыбнулся и позволил Игнату увести себя на кухню.

Я остался у стола, глядя на угольные строки. Значит, тылы прикрыты. Моя «потемкинская деревня» будет настоящей — из чугуна, стали и пара. Теперь оставалось продержаться здесь, в этой мышеловке, еще сутки.