— Значит, напомнишь.

Игнат кивнул своим парням, и те уволокли скулящего поджигателя в темноту.

Я вернулся взглядом к пожарищу. Огонь стихал, дожрав свою добычу. Остались только черные, обугленные скелеты балок да груды раскаленного металла, бывшего когда-то инструментом.

Ко мне подошел Степан. Вид у него был потерянный.

— Андрей Петрович… Там же всё было. Последние запасы. Завтра на смену выходить не с чем.

— Знаю, — ответил я, не глядя на него. — Теперь знаю точно.

Это была не просто конкуренция. Не экономическая блокада. Это была война. Демидовы перешли черту. Им надоело ждать, пока мы загнемся сами. Они решили ускорить процесс. Террор. Самый примитивный, подлый и эффективный способ ведения дел.

Поджог склада — это послание. «Мы достанем тебя везде. Твоя крепость — картонная коробка. Твои люди — продажны».

Я повернулся к Степану.

— Собирай командиров. Всех. Савельева, Игната, десятников. Прямо сейчас, у меня в конторе.

— Ночь же, Андрей Петрович…

— Плевать! Это приказ!

Через полчаса в моем кабинете было тесно. Люди стояли у стен, сидели на лавках, мрачные, промокшие, злые. Запах гари въелся в их одежду, в волосы, в саму атмосферу комнаты.

Я стоял у стола, опираясь на него кулаками.

— Склад сожгли, — начал я без предисловий. — Инструмента нет. Работать завтра нечем.

По рядам прошел гул.

— Это сделали Демидовы, — продолжил я, повысив голос. — Через своих шестерок. Они думают, что мы сейчас заплачем, сядем на жопу и поползем просить пощады.

Я обвел взглядом присутствующих. Савельев крутил ус, глядя исподлобья. Игнат чистил ногти кинжалом. Архип сжимал и разжимал огромные кулаки.

— Мы не поползем.

Я подошел к карте поселка.

— С этой минуты поселок переходит на военное положение. Игнат, Савельев — это ваша епархия.

— Слушаю, — коротко отозвался есаул.

— Усилить караулы. Периметр держать наглухо. Ни одна мышь не должна проскочить без ведома. Ввести комендантский час. После заката — любое движение только с вашего или моего разрешения. Увидите кого чужого в радиусе десяти верст — стрелять без предупреждения. Ну или если не оказывает сопротивления, то брать живьем и тащить ко мне, если сможете. Но лучше стреляйте. Мне трупы врагов сейчас нужнее пленных. Только так, чтоб жандармов сюда не прислали — с умом.

— Будет сделано, — кивнул Савельев. — Казаки и так на взводе. Руки чешутся.

— Пароли менять каждую ночь. Любого, кто шляется без дела у важных объектов — насосов, котлов, складов с продовольствием — мордой в землю и в карцер. Свои, чужие — плевать. Разберемся потом.

Я перевел взгляд на Степана и Архипа.

— Стройка домны теперь — не хозяйственная задача. Это боевая операция. От этой печи зависит, будем мы жить или сдохнем. Все ресурсы — туда. Снимайте людей с золота, с леса, откуда хотите. Мне нужны землекопы, нужны каменщики.

— Инструмента-то нет, — тихо напомнил Архип.

— Значит, руками рыть! — рявкнул я. — Палками копать! Обломками лопат! Соберите всё, что уцелело на пожарище, перекуйте, насадите на новые черенки. Спать не будете, жрать не будете, но чтоб к утру у каждой бригады было чем работать!

Тишина в кабинете была тяжелой, но не безнадежной. Это была тишина перед боем. Люди понимали: шутки кончились. Нас приговорили, и теперь мы сами себе судьи и палачи.

— Игнат, — я посмотрел на своего начальника безопасности. — Тот упырь, что поджег… и другие, если есть такие в поселке… Прошерсти всех местных. Каждого пьяницу, каждого ненадежного. Если есть хоть малейшее подозрение — гони их в шею. Или сажай под замок. Мне не нужны крысы в тылу.

— Понял, Андрей Петрович. Сделаю жестко.

— Еще — людей на другие прииски шли. Там чтоб тоже в кулаке все держать. Ане утром скажу — передаст информацию.

— И последнее, — я выпрямился. — Завтра собрать всех. Всю артель. Я сам им скажу. Врать не будем. Люди должны знать, что нас хотят сжечь. Что нас хотят заморить голодом. Злость — лучшее топливо. Пусть они ненавидят Демидовых так же, как я. Пусть каждое кайло, вбитое в землю, каждый камень в кладке домны будет ударом по демидовской морде.

Я замолчал.

— Вопросы есть?

— Нет вопросов, Андрей Петрович, — гулко ответил Архип. — Понятно всё. Война так война.

— Тогда за дело.

Они выходили один за другим, оставляя за собой запах мокрого сукна и решимости. Я остался один.

Подошел к окну. Пожарище уже дотлевало, чернея проплешиной на теле поселка. Дождь усилился, смывая следы, но не смывая память.

Демидовы разбудили зверя. Они думали, что имеют дело с интеллигентным купчишкой, который играет в прогресс. Они ошиблись. Сейчас перед ними был не купец Воронов. Перед ними был Андрей, который выживал в тайге, который прошел через девяностые, через кровь и грязь двух эпох.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

«Хотите огня, господа заводчики? — подумал я. — Вы его получите. Только это будет не пожар на складе. Это будет пламя доменной печи, в котором сгорит ваша монополия».

Лето тысяча восемьсот девятнадцатого года выдалось таким, что даже старожилы, хлебнувшие горя на своем веку, только крестились и сплевывали через левое плечо. Солнце, обычно ласковое в этих широтах, превратилось в раскаленную сковороду, медленно, с садистским удовольствием поджаривающую Урал. И ладно бы только то лето — природа, словно решив испытать людей на прочность, устроила настоящую пытку: засуха, начавшаяся в том году, выжгла посевы дотла, и, как шептались знающие люди, сулила бесхлебье и на следующие несколько лет.

Так и произошло.

Я стоял на смотровой вышке нашего блокпоста «Глаз», ощущая, как горячий ветер сушит губы. Тайга внизу, обычно сочно-зеленая, выглядела больной. Хвоя на елях порыжела, трава превратилась в ломкую солому, которая хрустела под сапогами, как битое стекло. Реки мелели, обнажая илистое дно, пахнущее гнилью, а над регионом уже навис зримый, костлявый призрак настоящего, большого голода.

Я промолчал, глядя в бинокль на тракт. Там, в мареве горячего воздуха, двигалась серая, пыльная змея. Люди.

Это началось неделю назад. Сначала одиночки — беглые, отчаявшиеся, с глазами загнанных зверей. Потом пошли семьями. Теперь это напоминало исход.

Слухи — вещь страшная, быстрее телеграфа. На казенных и демидовских заводах, как докладывали мои «слухачи», ситуация была близка к взрыву. Зарплату там не видели с весны. Вместо денег приказчики выдавали муку — затхлую, серую, пополам с лебедой и опилками. Хлеб из нее получался горький, тяжелый, как камень, и вызывал рези в животе. Народ терпел, кряхтел, но когда приказчики в ответ на ропот пустили в ход кнуты — плотину терпения прорвало.

И они пошли. Пошли на слух, на легенду о «справедливом барине» Воронове, у которого в тайге сыто и не бьют.

— Сколько их там? — спросил я, не опуская бинокля.

— Сотни полторы, не меньше, — прикинул Игнат. — И это только за сегодня. Бабы, дети малые… Скарб на горбу тащат.

Я опустил оптику. Сердце кольнуло. Это была не просто толпа. Это была лавина, готовая накрыть наши и так трещащие по швам запасы. Блокада Демидовых никуда не делась — инструмента нет, поставки продовольствия перекрыты или идут с перебоями, втридорога. А тут — лишние рты. Много ртов.

Но я видел в этой серой массе не только угрозу. Я видел возможность. То, что Демидовы выбрасывали как мусор, для меня могло стать золотом.

— Степан! — крикнул я вниз, где у коновязи управляющий нервно хлестал себя перчатками по бедру.

Степан взбежал по лестнице, отдуваясь.

— Видишь? — я кивнул на дорогу.

— Вижу, Андрей Петрович. Куда нам столько? Своих кормить скоро нечем будет. Мука на исходе, крупы — на две недели. Если пустим — сами с голоду пухнуть начнем.

— Не начнем, если с умом подойдем.

Я снова посмотрел на тракт. Люди шли медленно, спотыкаясь. Кто-то падал, его поднимали, тащили. Страшная картина. Средневековая.