На несколько секунд в кабинете повисла звенящая тишина. Я слышал, как тикают напольные часы в углу, отмеряя время моей дерзости. Николай Павлович смотрел на меня так, словно решал: вызвать конвой немедленно или выслушать до конца. Его лицо пошло красными пятнами — дурной знак. Гнев в нем вспыхивал мгновенно, как порох.

— Вы торгуетесь, — процедил он сквозь зубы. — Я оставил вам свободу, оставил завод, даю патент. А вы смеете требовать еще?

— Я прошу инструмент, чтобы выполнить ваш приказ, — парировал я. — Вы хотите чудо через год? Так дайте мне руки, чтобы его сотворить. Иначе через двенадцать месяцев я принесу вам не телеграф, а свои извинения. А они Империи не помогут.

Он резко встал. Я невольно напрягся, ожидая окрика. Но Николай лишь с силой швырнул перо на стол. Чернильные брызги разлетелись черными звездами по сукну.

— Наглость, Воронов! — рявкнул он. — Какая же у вас наглость! Второе счастье, говорят?

Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину, словно тигр в клетке. Потом резко остановился передо мной.

— Будут вам люди.

Я едва не выдохнул вслух.

— Пишите списки, — бросил он отрывисто. — Кто нужен, каких специальностей. Передадите через губернатора. Я дам распоряжение. Если где-то в Сибири или на заводах есть нужные вам головы — заберете. Но учтите…

Он навис надо мной, и его лицо оказалось совсем близко. Я видел каждую пору на его коже, видел ледяной холод в серых глазах.

— Если с этими людьми что-то случится… Или если они начнут мутить воду под вашим началом… Спрос будет вдвойне. Идите уже! Вон! Не испытывайте моего терпения, оно не безгранично!

Я поклонился — низко, поспешно, но с чувством глубокого удовлетворения — и вылетел из кабинета, пока он действительно не передумал. В коридоре я привалился спиной к прохладной стене и вытер пот со лба.

Игнат, дремавший на стуле в приемной, мгновенно вскочил, положив руку на рукоять револьвера.

— Живой? — одними губами спросил он.

— Живой, — выдохнул я. — И даже с прибылью.

Утро выдалось серым, с тяжелым свинцовым небом, нависшим над Екатеринбургом, но для меня оно сияло ярче любого солнца.

Площадь перед временной резиденцией Великого Князя была забита экипажами, лошадьми и людьми. Вся местная знать, чиновники, купцы первой гильдии, офицеры гарнизона — все собрались, чтобы проводить высокого гостя. В воздухе висело напряжение, смешанное с подобострастием. Есин суетился, как курица-наседка, проверяя, ровно ли выстроены солдаты почетного караула. Где-то в толпе, я был уверен, были и «глаза» Демидова, а может, и он сам, если решил прервать свою дипломатическую болезнь.

Мы с Игнатом стояли чуть в стороне, у своей пролетки. Я чувствовал на себе десятки взглядов — завистливых, любопытных, враждебных. «Выскочка», «шарлатан», «фаворит на час» — я буквально слышал эти мысли.

Двери особняка распахнулись. Гвардейцы взяли на караул. На крыльцо вышел Николай Павлович. В дорожном мундире, в шинели, наброшенной на плечи, он выглядел монументально.

Свита замерла. Гул толпы стих.

Николай медленно спустился по ступеням, натягивая перчатку. Он окинул взглядом собравшихся — холодным, оценивающим взглядом хозяина. Есин рванулся было к нему с прощальной речью, но Князь жестом остановил его.

Его глаза нашли меня в толпе.

— Андрей Петрович! — его голос, привыкший командовать полками на плацу, разрезал тишину.

Толпа расступилась передо мной, как Красное море перед Моисеем. Я вышел вперед, чувствуя себя неуютно под прицелом сотен глаз.

Николай сделал шаг мне навстречу. Это было нарушение протокола, и толпа ахнула. Член императорской фамилии не подходит к купцам. Купцы ползут к нему.

— Я покидаю ваш край, — произнес он громко, так, чтобы слышал каждый, от губернатора до последнего кучера. — Я увидел здесь многое. Безалаберность. Леность. Воровство.

По рядам чиновников прошел шелест ужаса. Есин посерел.

— Но я увидел и другое, — продолжил Николай, глядя мне в глаза. — Я увидел дело. Я увидел русскую смекалку и усердие.

Он снял правую перчатку. Медленно, демонстративно. На безымянном пальце блеснул тяжелый золотой перстень с крупным темным сапфиром. Гербовая печатка. Личная вещь.

Он снял кольцо.

Я замер. Что он делает?

— Господин Воронов, — произнес Великий Князь торжественно. — В знак моего благоволения и признания ваших заслуг перед Отечеством.

Он протянул мне перстень.

— Примите этот дар. И знайте: с сего дня вы находитесь под моим личным покровительством. Ваше дело — это мое дело. Ваша польза — это польза Империи.

Я принял тяжелый, теплый от чужого тепла металл. Руки, к счастью, не дрожали.

— Служу Отечеству, Ваше Императорское Высочество, — ответил я, сжав кольцо в кулаке.

Но Николай не закончил. Он поднял голову и обвел взглядом притихшую толпу. Теперь он смотрел не на меня. Он смотрел поверх голов, туда, где за спинами зевак могли прятаться те, кому предназначались его следующие слова.

— Я слышал, — его голос стал жестким, лязгающим, — о некоторой… дерзости местных заводчиков. О том, что некоторые забывают: недра Урала принадлежат Короне, а не частным лицам.

Тишина стала мертвой.

— Я крайне не одобряю междоусобиц, — чеканил он каждое слово. — Вредить тем, кто работает на благо государства — значит вредить мне. Вредить Императору. Я надеюсь, мои слова будут услышаны. И поняты правильно. Кем бы этот «кто-то» ни был и какой бы фамилией ни кичился.

Это был не намек. Это был прямой удар хлыстом по лицу Демидова, даже если его здесь не было физически. Это был «волчий билет» для любого, кто посмеет тронуть меня или мой завод.

Николай снова посмотрел на меня. В его глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое — тень сообщничества.

— Работайте, Андрей Петрович. Я жду результатов. Не подведите.

— Не подведу.

Он резко развернулся, набросил перчатку, которую так и не надел, на руку лакею и шагнул к карете. Дверца захлопнулась.

— Трогай!

Кортеж двинулся с места, набирая скорость.

Я остался стоять посреди площади, сжимая в руке золотой перстень с сапфиром. Есин подбежал ко мне первым, тряся мою руку так, словно я был его потерянным братом. Вокруг начали смыкаться кольца поздравляющих, льстиво улыбающихся людей, которые еще вчера готовы были сдать меня жандармам.

— Поздравляю, Андрей Петрович! Какая честь!

— Андрей Петрович, душенька, вы непременно должны отужинать у нас!

— Поставщик Его Высочества! Неслыханно!

Я смотрел на них и не видел лиц. Я чувствовал тяжесть перстня на ладони. Это был не подарок. Это был самый мощный оберег, какой только можно найти в России. Демидов теперь не посмеет использовать против меня чиновников, суды или явный террор. Ударить по мне — значит плюнуть в лицо брату Царя.

Но вместе с золотом мне на плечи легла гранитная плита ответственности. Теперь я не просто выживал. Теперь я был должен. И этот долг был страшнее любой долговой ямы.

— Игнат, — тихо позвал я, пробиваясь сквозь толпу лизоблюдов.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Заводи коней. Мы возвращаемся домой. Скоро к нам поедут не только ревизоры, но и инженеры. Работы будет — задохнемся. Но сначала, нам нужно заехать в одно место.

Я надел перстень на палец. Он сел плотно, как влитой. Как кандалы. Или как обручальное кольцо с самой Историей.

Теперь я могу забрать Анну официально. Ни одна демидовская собака не тявкнет.

Перстень с сапфиром жег палец даже сквозь перчатку. Я чувствовал его тяжесть не как украшение, а как заряженный пистолет, который наконец-то оказался в моей руке именно в том момент, когда враг решил, что я безоружен.

Есин, увидев, как я направляюсь к нему, попытался было изобразить самую радушную из своих улыбок, но уголки его губ дрожали. Он все еще не отошел от стресса визита Великого Князя, а я уже собирался добавить ему седых волос.