— Алексей Андреевич, — я подошел вплотную, не давая ему времени на пустые поздравления. — Мне нужен десяток жандармов. Прямо сейчас. В полной амуниции.

Губернатор поперхнулся воздухом. Его глаза округлились, напоминая две чайные тарелки.

— Андрей Петрович… помилуйте… Зачем⁈ Князь только уехал! Вы хотите устроить в городе войну⁈ Ваш конфликт сейчас по сути был решен, а вы… жандармов…

Я посмотрел на него сверху вниз. Тяжело, давяще, так, как смотрел на меня сам Николай полчаса назад.

— Войны не будет, если вы дадите мне людей. Это не для арестов, Алексей Андреевич. Это эскорт. Для безопасности… одного важного лица. Вы же не хотите, чтобы в городе, где вы отвечаете за порядок, случилось похищение или насилие над дворянкой, за которое потом спросит Петербург?

Есин побледнел еще сильнее, хотя казалось, куда уж больше. Он понял, куда я собрался.

— К Демидовым… — прошелестел он. — Господи, Андрей Петрович… Павел Николаевич сейчас явно будет не в духе. Я уверен, что его люди уже всё ему передали…

— Вот поэтому мне и нужны жандармы. Я еду успокоить буйного. Дайте людей, Алексей Андреевич. И я забуду упомянуть в своем первом отчете Князю о том, как плохо в Екатеринбурге организована охрана частных лиц.

Аргумент с отчетом сработал безотказно. Через десять минут у моей пролетки стоял десяток рослых жандармов во главе с унтером, который смотрел на меня с нескрываемым уважением — слухи о перстне уже разлетелись.

— Едем, — бросил я Игнату, запрыгивая в экипаж. — К особняку Демидова.

Унтер, гарцевавший рядом, отдал команду, и мы тронулись. Игнат сидел рядом со мной, молчаливый и собранный, как пружина. Он не задавал вопросов. Он просто проверил, легко ли выходит револьвер из кобуры.

Подъезд к дому Демидовых встретил нас закрытыми воротами и какой-то гнетущей, напряженной тишиной. Особняк вдалеке казался спящим хищником, затаившимся перед прыжком. Жандармский унтер постучал в ворота эфесом сабли — гулко, властно.

Створки приоткрылись, и в щель высунулась перепуганная физиономия привратника. Увидев мундиры, он попытался захлопнуть ворота, но жандарм ловко всунул сапог в проем.

— Отворяй! — рявкнул он. — Именем закона!

Ворота распахнулись. Мы въехали во двор.

В доме было шумно. Даже через закрытые двери парадного подъезда доносились приглушенные крики, грохот падающей мебели и звон разбитого стекла. Казалось, там идет штурм, хотя мы еще даже не спешились.

На крыльцо выскочил лакей в ливрее, сбившейся набок. Лицо его было красным, парик съехал на ухо. Он увидел меня, увидел жандармов за моей спиной и замер, глотая воздух.

— Доложите хозяину, — сказал я спокойно, поднимаясь по ступеням. — Прибыл Андрей Петрович Воронов.

— Барин не велели… Барин в гневе… — залепетал лакей, пятясь назад. — Они сейчас убить могут…

— Доложи, — я положил руку ему на плечо и слегка сжал. — И позови Анну Сергеевну. Скажи, за ней приехали.

Лакей охнул и исчез в дверях.

Я вошел в холл. Жандармы остались на крыльце, но дверь я оставил распахнутой настежь, чтобы их силуэты были хорошо видны изнутри. Психологическое давление — великая вещь.

Из глубины дома, со второго этажа, донесся рев раненого медведя:

— Кто⁈ Воронов⁈ Гнать его в шею! Спустить собак! Я его уничтожу! Я его в порошок сотру!

Грохот усилился. Судя по звукам, кто-то перевернул тяжелый дубовый стол.

В холл выбежала горничная, прижимая к груди передник, за ней еще какая-то прислуга. Все жались по углам, со страхом глядя на лестницу.

А потом на верху лестницы появился он. Павел Николаевич Демидов.

Он выглядел страшно. Сюртук расстегнут, шейный платок сбился, лицо багровое, волосы всклокочены. В руке он сжимал тяжелый бронзовый канделябр со сломанной ножкой. Очевидно, именно им он крушил мебель.

— Ты! — прохрипел он, увидев меня. — Ты посмел явиться в мой дом⁈ После всего⁈ Вон отсюда, выскочка! Я прикажу стрелять!

Он замахнулся канделябром, словно собирался метнуть его в меня через весь пролет.

— Павел Николаевич, — голос мой прозвучал сухо и холодно в гулкой тишине холла. — Опустите железку. Вы не в кузнице. И не на базаре.

В этот момент за его спиной открылась дверь, и вышла Анна.

Она была бледна, тонка, как струна, но держалась прямо. На ней было простое дорожное платье, словно она ждала этого момента. Увидев меня, она на мгновение замерла, а потом в ее глазах вспыхнул такой свет, что мне стало жарко.

Демидов обернулся к ней, и его лицо перекосило.

— Куда⁈ — взревел он, хватая ее за руку. — В комнату! Я сказал — в комнату! Ты никуда не выйдешь, мерзавка! Ты опозорила род! Ты снюхалась с этим… с этим безродным псом!

Анна попыталась вырваться, но он держал крепко, до синяков.

— Отпустите ее, — сказал я, делая шаг к лестнице.

— Не твое собачье дело! — заорал Демидов, брызгая слюной. — Это моя племянница! Моя кровь! Я сам решаю, что с ней делать! Захочу — в монастырь сошлю, захочу — розгами высеку!

— Анна Сергеевна, — я игнорировал его истерику, глядя только на девушку. — Я обещал показать вам свою промышленность. Сейчас самое время это сделать. Экипаж ждет.

Демидов задохнулся от ярости. Он дернул Анну так, что она едва устояла на ногах.

— Ты что, оглох⁈ — взвизгнул он. — Какая промышленность⁈ Она никуда не поедет! Стража! Сюда! Запереть двери! Этого выгнать! Никого не выпускать!

В глубине коридора загрохотали сапоги. Показались двое дюжих охранников из личной свиты Демидова. Вид у них был весьма решительный.

Анна вдруг перестала вырываться. Она выпрямилась, глядя дяде прямо в налитые кровью глаза.

— Я сама решаю, что мне делать, дядя Павел, — произнесла она ледяным тоном, в котором отчетливо звякнула демидовская сталь. — Я не вещь. И не ваша собственность.

Она резко дернула рукой, освобождаясь от захвата. Демидов от неожиданности разжал пальцы.

— Дайте мне полчаса, Андрей Петрович, — сказала она, глядя на меня поверх головы дяди. — Мне нужно собрать вещи.

— Никаких полчаса! — заорал Демидов, приходя в себя. — Взять ее! В подвал!

Охранники двинулись к ней.

Я медленно, демонстративно толкнул створку входной двери до упора и кивнул.

В холл, грохоча сапогами и звеня амуницией, ввалился десяток жандармов. Они моментально выстроились полукругом, перекрывая выход, и положили руки на эфесы сабель. Унтер шагнул вперед, глядя на демидовских охранников тяжелым, казенным взглядом.

— Господа, — пробасил он. — Нарушаем общественный порядок? Жалобы, крики, угрозы насилием?

Эффект был мгновенным. Охранники замерли, переглядываясь. Одно дело — вышвырнуть купчишку, и совсем другое — переть буром на государственную власть в мундирах. Это уже бунт. Каторга.

Демидов побледнел. Багровый цвет сошел с его лица, сменившись мертвенной серостью. Он выронил канделябр. Тот с громким звоном ударился о паркет и покатился по ступеням.

Я посмотрел на него. На его трясущиеся руки, на бессильную злобу в глазах. Он понял. Он всё понял. Жандармы здесь не просто так. Это был привет от Великого Князя. Знак того, что мое слово теперь весит больше, чем всё его золото.

Я ничего не приказывал жандармам. Мне не нужно было говорить «арестуйте его» или «освободите ее». Их молчаливого присутствия за моей спиной хватило, чтобы Павел Николаевич Демидов, некоронованный король Урала, понял всё без слов.

— Полчаса, Анна, — повторил я. — Я жду здесь, внизу.

Демидов молчал. Он просто стоял, опираясь рукой о перила, и тяжело дышал, глядя, как Анна проходит мимо него в свою комнату. Охранники попятились и растворились в тенях коридора.

Через тридцать минут она спустилась. За ней слуга нес два небольших чемодана. Демидов так и не сдвинулся с места, словно превратился в соляной столб. Когда она проходила мимо него, он прохрипел:

— Ты пожалеешь, Анна. Ты сдохнешь в грязи с этим мужиком.

— Лучше в грязи, но живой, чем в золоте, но мертвой, — ответила она, не глядя на него.