Мы вышли на крыльцо. Воздух показался необычайно свежим после спертого духа ненависти, царившего в особняке.

Я помог ей сесть в пролетку. Жандармы взяли нас в коробочку. Мы тронулись.

Когда ворота особняка остались позади, Анна расслабленно выдохнула и закрыла глаза. Я видел, как дрожат ее руки.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что. Я просто забрал то, что мне дорого.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В ее взгляде была тревога.

— Андрей, он этого не оставит. Вы не знаете дядю.

— Знаю. Он в бешенстве. Но сейчас он связан по рукам и ногам. Князь уехал, но его тень осталась. Если со мной или с тобой что-то случится, Демидова порвут.

— Вы не понимаете, — она покачала головой, и в голосе ее зазвучала та самая техническая жесткость, которая так поразила меня при первой встрече. — Он не дурак. Он понимает, что прямая война с протеже Николая — это самоубийство. Револьверы, наемники, суды — это теперь закрыто.

— И что же он сделает? Наймет колдуна вуду?

Она не улыбнулась.

— Он уже сделал, Андрей. Пока вы были у губернатора, пока Князь уезжал… в доме с утра были люди. Купцы, приказчики, скупщики. Я слышала их разговоры через дверь кабинета, когда дядя крушил мебель.

— И что ты слышала?

— Он меняет тактику. Он решил ударить не по вам лично. Он бьет по… кровеносной системе. По ресурсам. По логистике.

Я напрягся.

— Продолжай.

— Дядя знает, что ваш завод растет. Знает, что вам нужно кормить рабочих — вы сами говорили о мясе и каше. Знает, что вам нужен уголь для домны и паровых машин. Что вам нужны лошади, овес, фураж.

Она сделала паузу, сжимая кулаки.

— Он открыл свои сундуки, Андрей. По-настоящему открыл, не скупясь. Его агенты с утра разъехались по всем окрестным деревням, ярмаркам и станциям в радиусе ста верст от Волчьего лога.

— И что они делают?

— Скупают всё. На корню. По тройной цене. Муку, мясо, крупу, сено, овес. Уголь у частных углежогов перекупают, даже если были договоренности. Платят неустойки, лишь бы не везли вам. А то, что нельзя купить — блокируют. Угрожают возчикам, подкупают старост, чтобы те не пускали ваши обозы через свои земли.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Это было грамотно. Страшно грамотно.

— Голодная блокада, — процедил я. — Он хочет задушить нас.

— Да. Он хочет создать вокруг вас пустыню. Искусственный дефицит. Чтобы вашим рабочим стало нечего есть. Чтобы машины встали без топлива. Чтобы лошади пали без овса. Он хочет, чтобы люди сами сбежали от вас, проклиная «голодного барина», или чтобы вы сами приползли к нему, когда нечем будет топить печь.

Анна посмотрела на меня с мольбой.

— Андрей, у него денег хватит, чтобы кормить всю губернию полгода, просто сжигая припасы, лишь бы они не достались вам. У нас… у вас есть запасы?

Я вспомнил полные амбары, которыми я гордился перед Князем. Да, они полны. Но на сколько их хватит при нынешнем потреблении? На месяц? На полтора? Зима близко. Если поставки прекратятся…

Слова Великого Князя в ушах зазвучали совсем по-другому: «Если через год я не увижу результата…».

Год. А я могу не продержаться и зиму, если Демидов перекроет кислород.

Я накрыл ее руку своей ладонью.

— Мы прорвемся, Аня. У нас есть то, чего нет у него. И дело не только в деньгах.

— В чем же?

— У нас есть мозги. И у нас есть связь.

Я повернулся к Игнату, который слышал наш разговор, не поворачивая головы.

— Игнат.

— Слышу, Андрей Петрович.

— Как приедем — сразу гони на телеграф. Анюта пусть отстучит «молнию» всем постам и в Волчий лог. Код «Зима». Ввести режим жесткой экономии. Срочная инвентаризация всех складов — до последнего зернышка. И пусть Архип готовит обоз. Тяжелый, охраняемый.

— Куда пошлем? — коротко спросил унтер.

— Не в деревни. В деревнях ловить нечего, там Демидов уже всё вымел. Пойдем дальше. На Ирбит. Или в Пермь. Плевать на расстояние. Построим свою логистику.

Я посмотрел на Анну.

— Ты знаешь, кто именно приезжал к нему? Имена скупщиков? Направления?

— Я запомнила пару фамилий. И название деревень, где у них склады.

— Отлично. Это уже не слепой бой. Это карта.

Я сжал кулак, чувствуя тяжесть сапфирового перстня.

— Он хочет войны на истощение? Он ее получит.

Только он забыл, что я умею воевать не по правилам девятнадцатого века.

Дорога, которую я строил с таким маниакальным упорством все последнее лето, теперь окупала себя каждой верстой. Пролетка, запряженная парой крепких вятских лошадок, шла ровно, лишь изредка подпрыгивая на стыках бревенчатого настила, уложенного поверх гати.

Я искоса поглядывал на Анну. Она сидела прямо, вцепившись пальцами в бортик экипажа, но в ее позе не было страха. Скорее — жадное любопытство исследователя, которого везут на неизведанный материк. Ее дорожное платье, слишком легкое для осенней тайги, я укрыл её своим запасным тулупом, и она утопала в нем, как фарфоровая кукла в медвежьей шкуре.

— Долго еще? — спросила она, не отрывая взгляда от стены корабельных сосен, проплывающих мимо.

— Почти приехали, — ответил я, указывая хлыстом вперед, где лес расступался, открывая серое, низкое небо, подпертое столбами дыма. — Вон он. Волчий лог. Тут я делаю завод.

Мы выехали на открытое пространство, и перед нами развернулась панорама, от которой у любой кисейной барышни случился бы обморок. Грязь, перерытая земля, черные зевы шахт, груды породы и, возвышаясь над всем этим хаосом, — кирпичная громада домны, выдыхающая в небо рыжеватое пламя. Гудение паровых машин, ритмичный стук молота, крики возчиков — все это сливалось в тяжелую, грубую симфонию производства.

Я ждал, что она поморщится. Ждал, что прикроет нос надушенным платком, спасаясь от запаха серы и гари. Демидовский особняк с его паркетами и лепниной остался в другой жизни, а здесь пахло потом и железом.

Но Анна подалась вперед, и ее глаза расширились. В них отразились огни домны.

— Она… огромная, — выдохнула она, и в голосе звучал не ужас, а восхищение. — Я видела чертежи в книгах, но вживую… Это как вулкан, который приручили.

Игнат, скакавший рядом верхом, махнул караульным, и те, вытянувшись во фрунт, распахнули тяжелые створки. Мы въехали в ворота.

Я видел, как она смотрит по сторонам. Она замечала не грязь под колесами, а аккуратные желоба водоотведения. Не грубые лица рабочих, а то, как дружно они передают ведра с рудой по цепочке к подъемнику.

— Останови здесь, — скомандовал я, возле главного цеха.

Я помог ей выбраться из пролетки. Ее ботинки коснулись дощатого настила тротуара — единственного островка чистоты в этом море распутицы.

— Добро пожаловать домой, — сказал я, и это слово — «домой» — прозвучало странно, с горчинкой. — Извини, лакеев с подносами не держим. Зато здесь всегда тепло.

Мы вошли под навес, где пыхтела и ритмично вздрагивала моя гордость — паровая машина, приводящая в действие молот. Тепло от котла ударило в лицо, мгновенно разгоняя осеннюю сырость.

Анна, забыв о приличиях, подошла к ограждению вплотную. Она сняла перчатку и провела рукой по воздуху, чувствуя вибрацию.

— Кривошипно-шатунный механизм? — спросил она, перекрикивая шум. — Вы используете эксцентрик для золотника?

— Да! — крикнул я в ответ, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. Боже, женщина, которая отличает кривошип от эксцентрика — это опаснее динамита. — Это упрощает конструкцию! Меньше деталей — меньше поломок!

Она обошла машину кругом, не обращая внимания на летящую копоть, которая могла осесть на ее лице.

— А котел? Жаротрубный?

— Цилиндрический, с одной жаровой трубой! Сами клепали! Держит три атмосферы!

Она повернулась ко мне, и ее лицо сияло.

— Три атмосферы… Андрей, это же невероятно! На уральских заводах до сих пор боятся поднимать выше полутора.

— У них страх, а у нас расчет, — я взял ее под локоть, уводя от грохочущего монстра. — Идем, покажу тебе сердце всего этого.