— Степан, меня стошнит от этого елея.

— Тошнить будете потом, в кустах. А там — улыбаться и показывать уверенность.

Помимо «дрессуры», мы занялись разведкой и экипировкой.

Вопрос костюма встал ребром. Мой «походно-полевой» стиль годился для тайги, но в Дворянском собрании меня бы приняли за лакея. Тот, в котором я был прошлый раз — Степан забраковал, сказав, что это будет неуважение появиться в одном и том же одеянии второй раз подряд.

— Фрака у вас нет, и сшить не успеем — портного такого уровня в округе нет, — рассуждал Степан, перебирая ткани, которые мы извлекли из сундуков «пришлых» дворян (мадам Леблан любезно пожертвовала отрезы английского сукна, которые берегла на черный день). — Сюртук — слишком просто. Купеческий кафтан — сразу запишут в старообрядцы или в «темное царство».

— И что тогда?

— Мундир, — решил Степан. — Вернее, его подобие. Сюртук военного кроя, но без знаков различия. Темно-синее сукно, стоячий воротник, строгий покрой. Это, во-первых, скроет тот факт, что вы не умеете носить фрачную пару, а во-вторых, придаст вам вид человека дела. Инженера или офицера в отставке. Это вызывает уважение.

Шить посадили мадам Леблан и еще пару женщин из бывших городских. Они колдовали три дня. Примерки меня выматывали больше, чем плавка чугуна.

— Не вертитесь, Андрей Петрович! — шипела француженка, ползая вокруг меня с булавками во рту. — Здесь должна быть талия!

— У меня там револьвер обычно висит, мадам, — бурчал я.

— На балу револьверы не носят, мон шер. Там убивают словами.

Параллельно шла работа с информацией. Степан, задействовав свои старые связи (у него, как оказалось, остался знакомый переписчик в губернаторской канцелярии), добыл списки гостей.

Мы сидели вечерами, и я зубрил досье, как студент перед экзаменом.

— Та-ак… — я брал очередной листок. — Полковник Жандармерии фон Шлиппе. Любит карты, ненавидит либералов. В долгах.

— Верно, — кивал Степан. — С ним говорить о порядке, о том, как вы боретесь с пьянством. Намекнуть, что поддерживаете «твердую руку». Денег в долг не давать — не вернет, но и врагом станет, если откажете грубо. Лучше проиграть ему рублей пять за столом. Это будет взятка, которую он примет с честью.

— Купец первой гильдии Харитонов.

— О, это старый лис. Владеет мельницами и винокурнями. Будет щупать насчет поставок хлеба. С ним — только о цифрах. Уважает тех, кто умеет считать. Сами не предлагайте ничего, ждите.

— Представитель Демидовых… некто Азанчеев. Управляющий округом.

Я посмотрел на Степана. Тот помрачнел.

— Это главный враг. Будет провоцировать. Пытаться выставить вас дикарем и вором. Скорее всего, поднимет тему «украденных» мастеров громко, при всех.

— И что мне делать?

— Держать удар. Спокойно. С документами в руках. У нас будут копии контрактов, долговых расписок. Вы не вор, Андрей Петрович. Вы — спаситель. Вы выкупили долги, вы дали работу. Поверните это так: «Я спас губернию от голодного бунта бывших демидовских рабочих». Губернатор это оценит. Для него бунт страшнее, чем гнев Демидова.

Мы прорабатывали каждый сценарий. Степан не жалел меня. Он тыкал в мои слабые места: в незнание французского (выучили пять дежурных фраз, чтобы вежливо отказаться от беседы на языке), в резкость суждений, в привычку смотреть собеседнику в переносицу, как перед ударом.

— Взгляд мягче, Андрей Петрович! — стонал он. — Вы не прицеливаетесь! Вы светский лев!

В день отъезда я стоял перед зеркалом в своей спальне. Из стекла на меня смотрел чужой человек.

Темно-синий, почти черный сюртук сидел идеально, подчеркивая ширину плеч, но не сковывая движений. Белоснежная сорочка (Марфа крахмалила ее, кажется, до состояния фанеры) слепила глаза. Высокий воротник подпирал подбородок, не давая опустить голову. Сапоги — не мои рабочие говнодавы, а новые, из тонкой кожи, надраенные до зеркального блеска.

Волосы мне подстригли по-модному, убрав привычную лохматость. Даже бороду, которой я успел обрасти, привели в аккуратный, «европейский» вид.

— Ну, барин… — выдохнул Игнат, стоявший в дверях. — Прям генерал. Только эполет не хватает.

— Не люблю я это, Игнат, — я поправил манжеты. — Чувствую себя как в броне, только эта броня от пули не защитит.

— Зато от дурного глаза убережет, — усмехнулся казак. — Красиво. Внушительно. Видно, что не с горы свалился.

Степан вошел следом, неся папку с бумагами. Он оглядел меня критическим взглядом ментора, выпускающего ученика на сцену. Поправил складку на плече, смахнул несуществующую пылинку.

— Годно, — вердикт был кратким. — Вы готовы, Андрей Петрович.

— Напомни мне еще раз, Степан. Главное правило.

— Не суетиться, — отчеканил он. — Пауза — ваше оружие. Чем дольше вы молчите перед ответом, тем весомее он звучит. И помните: вы едете туда не просить. Вы едете показать, что с вами выгоднее дружить, чем воевать.

Я взял со стола перчатки.

— Игнат, охрана готова?

— Так точно. Десяток лучших. Савельев лично поведет конвой. Оружие скрытое, чтоб гостей не пугать, но под рукой.

— Хорошо. Едем.

Я вышел на крыльцо. Осенний воздух был чист и прохладен. Моя «империя» работала: гул завода, стук колес, далекие крики рабочих — все это звучало мощным аккордом за моей спиной.

А я ехал в логово волков. В самое сердце губернской интриги. Но теперь я знал: я не овца на заклание. Я такой же волк, только пришедший из другого леса. И зубы у меня стальные.

— Трогай! — скомандовал я, забираясь в экипаж.

Колеса зашуршали по гравию. Я уселся на сиденье, чувствуя, как тугой воротник давит на шею. Степан устроился рядом. Битва за легализацию моих мастеров началась. И проиграть её было страшнее, чем проиграть перестрелку в лесу. В лесу убивают быстро, а в свете — медленно, с улыбкой и под музыку.

Губернаторский бал пах свечным воском, французской пудрой и застарелым страхом. Эта гремучая смесь била в нос сильнее, чем сернистый выхлоп из нашей домны, и, честно говоря, дышать на литейном дворе мне было куда легче, чем здесь, в сияющем зале Дворянского собрания.

Я стоял у колонны, стараясь не морщиться от тугого воротника, который Марфа, казалось, накрахмалила с добавлением цемента. Мимо проплывали кисейные барышни, похожие на взбитые сливки, и их кавалеры в мундирах, затянутые в корсеты туже, чем мои котлы в бандажи.

Это был не праздник. Это была ярмарка тщеславия, где каждый продавал себя подороже. Улыбки здесь были не признаком радости, а оскалом вежливости. Разговоры напоминали скрип несмазанных шестеренок: пустые, скрежещущие, не ведущие ни к какому полезному действию.

— … и представьте, ma chère, он заказал сукно из Парижа, а привезли… — донеслось слева.

— … говорят, урожай льна в этом году… — пробубнили справа.

Я чувствовал себя чужеродным элементом. Шлаком в чистом расплаве. Степан натаскал меня, как циркового медведя: я знал, когда кланяться, когда молчать, как держать бокал с шампанским, чтобы не раздавить его. Но внутри я оставался тем, кем был — прорабом с грязными руками, который только что вылез из забоя.

Мне было скучно. Смертельно, зубодробительно скучно. Я смотрел на эти расфуфыренные лица и думал о том, что на «Змеином» сейчас, наверное, меняют смену, и Архип ругается на качество угля, и это казалось мне в тысячу раз интереснее, чем обсуждение чьей-то подагры или новой модификации кринолина.

Я уже начал просчитывать маршрут отхода к столам с закусками, где можно было хотя бы занять рот делом, как вдруг мой взгляд зацепился за точку спокойствия в этом хаосе перьев и эполет.

Она стояла у дальней стены, возле тяжелой портьеры, словно отделив себя невидимой чертой от общего веселья. Девушка лет двадцати, в темно-зеленом платье, которое выглядело слишком строгим на фоне местных «тортов».

Но привлекло меня не платье. Привлекло лицо.