Она не улыбалась вымученно, как остальные. Она откровенно скучала. В её глазах, темных и внимательных, я прочитал ту самую иронию, которая бывает у умных людей, вынужденных сидеть на собрании идиотов. Она рассматривала огромную хрустальную люстру под потолком, но смотрела не на подвески, а куда-то выше, на цепи крепления, и на губах её играла едва заметная усмешка, словно она прямо сейчас рассчитывала нагрузку на крюк и прикидывала, когда эта махина рухнет на головы присутствующих.

«Свой человек», — щелкнуло у меня в голове. Интуиция, которая спасала меня от бандитских пуль и обвалов в шахте, сейчас взвыла сиреной.

Я отлепился от колонны. Степан, стоявший неподалеку и бдительно следивший за моим поведением, сделал страшные глаза, но я его проигнорировал.

Я шел к ней через зал, лавируя между танцующими парами, как ледокол через шугу. Она заметила мое приближение, но не опустила глаз, не зарделась и не начала теребить веер, как положено благовоспитанной девице. Она просто перевела взгляд с люстры на меня и чуть приподняла бровь.

— Добрый вечер, — сказал я, останавливаясь в шаге от нее. — Судя по вашему лицу, вы тоже прикидываете предел прочности потолочной балки?

Это было грубо. Степан за такой комплимент сейчас, наверное, грыз локти в углу.

Но её глаза вспыхнули. Усмешка стала глубже.

— Добрый вечер, — голос у неё оказался низким, грудным, без визгливых ноток. — Балка выдержит. Там дуб. А вот цепь… Звено у основания перекручено. Если начнется мазурка и все начнут топать в резонанс, я бы не советовала стоять в центре зала.

Я рассмеялся. Искренне, впервые за этот вечер.

— Андрей Воронов, — представился я, чуть поклонившись, но не так глубоко, как учил Степан, а так, как кланяются равному.

— Анна, — просто ответила она, протягивая руку. — Анна Сергеевна.

Её рукопожатие было неожиданно твердым. Никакой «дохлой рыбы».

В углу зала оркестр грянул вальс. Толпа качнулась, вовлекаясь в воронку движения.

— Я не мастер светских бесед, Анна Сергеевна, — сказал я прямо. — И танцор из меня, как из кузнечного молота балерина. Но стоять здесь и смотреть, как эти павлины распускают хвосты, выше моих сил. Рискнете?

Она окинула меня взглядом — быстрым, цепким, сканирующим. Она увидела не мундир, сшитый мадам Леблан. Она увидела мозоли, которые не скрывали даже перчатки. Увидела шрам над бровью. Увидела напряжение в плечах.

— Я люблю риск, господин Воронов, — ответила она. — К тому же, это единственная возможность поговорить, не опасаясь, что нас подслушает полковник фон Шлиппе.

Я положил руку на её талию. Корсет под тканью платья был жестким, но она двигалась легко.

Мы вошли в круг.

Первые такты были разведкой. Я вел осторожно, боясь наступить ей на ногу своими новыми сапогами, но она подхватила ритм мгновенно. Мы не просто двигались под музыку — мы вошли в какое-то странное, механическое сцепление, как две шестерни, которые долго искали друг друга и наконец совпали зубьями.

— Вы не местный, — это был не вопрос, а утверждение. Мы кружились, и лица «света» сливались в размытую пеструю ленту.

— Почему вы так решили?

— У вас походка человека, который привык перешагивать через препятствия, а не обходить их. И вы смотрите на губернатора не как на икону, а как на ресурс.

— Вы проницательны. А вы… вы не похожи на девушку, которая читает французские романы.

— Романы скучны, — фыркнула она, и это было так естественно, что я едва не сбился с шага. — В них слишком много обмороков и слишком мало логики. Я предпочитаю «Вестник Европы» или английские технические журналы. Опекун выписывает, но читаю их я.

Я чуть сильнее сжал её ладонь. Английские технические журналы? В этой глуши?

— И что же вас заинтересовало в последнем номере? — спросил я, решив проверить. — Модная шляпка королевы Виктории?

Она подняла на меня глаза, и в них плескался вызов.

— Паровоз Стефенсона, господин Воронов. И статья о применении паровых машин высокого давления в горном деле. Я слышала, у кого-то в тайге есть такая машина. Говорят, безумец, который решил, что может заменить крепостных механизмами.

— И что вы думаете об этом безумце?

— Я думаю, что он либо гений, либо скоро разорится. Коэффициент полезного действия у паровых машин низок, а расход угля чудовищен. Без предварительного подогрева воды и хорошей изоляции котлов это… экономическое самоубийство.

Я остановился бы, если бы инерция вальса не тащила нас вперед. Она говорила о КПД. Девушка в бальном платье, посреди напудренной толпы 1820 года, рассуждала о термодинамике.

— Мы утеплили котлы, — сказал я хрипло, наклоняясь к её уху, чтобы перекричать скрипки. — И используем предварительный подогрев для пара. И это не самоубийство, Анна. Это единственный способ выжить, когда тебя душат со всех сторон.

Она посмотрела на меня с новым интересом. Теперь это был не просто скучающий взгляд интеллектуалки. Это был взгляд исследователя, нашедшего новый вид.

— Так это вы… — прошептала она. — Воронов. Тот самый вор мастеров и возмутитель спокойствия.

— Я предпочитаю термин «прогрессор», — усмехнулся я, закручивая её в повороте. — А вы, Анна Сергеевна… вы опасная женщина. Вы знаете слова, за которые здесь могут сжечь на костре общественного мнения.

— Мне плевать на их мнение, — она дернула плечом, и этот жест был таким живым, таким не кукольным. — Они живут в прошлом. Они обсуждают крепостное право как данность, когда в Англии строят железные дороги. Это… душно. Как в комнате без вентиляции.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказал я. — У меня в Волчьем логу вентиляция принудительная. Паровая.

— Я бы хотела посмотреть, — неожиданно твердо сказала она.

— На что? На грязь, угольную пыль и потных мужиков?

— На машину, Андрей Петрович. На то, как работает будущее. На чертежи домны, которую вы, по слухам, слепили из ничего.

Мы кружились быстрее и быстрее. Оркестр, казалось, ускорял темп, подстраиваясь под биение нашего пульса. Зал исчез. Исчезли губернатор, Степан, полковник фон Шлиппе, косые взгляды завистниц.

Остались только мы вдвоем. В центре вращающейся вселенной.

— Это не колдовство, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Это физика. И если вы действительно хотите увидеть… я покажу. Но предупреждаю: там нет паркета. И пахнет там не духами.

— Я люблю запах железа, — ответила она с улыбкой, от которой у меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз, как клеть в шахту на оборванном тросе. — Он честный.

Танец заканчивался. Музыка стихала, возвращая нас из этого странного, звенящего пространства взаимопонимания обратно, в душный зал с воском и пудрой.

Но я знал, что больше здесь не чужой. Потому что среди этих манекенов я нашел живого человека. И, черт возьми, этот человек разбирался в паровых котлах лучше, чем мой управляющий.

— Музыка смолкает, — сказал я, останавливаясь и выпуская её талию, хотя делать этого не хотелось совершенно.

— Жаль, — выдохнула она, и щеки её впервые за вечер порозовели. Не от смущения, а от азарта. — Мы не успели обсудить применение пудлингования для ваших рельсов.

— Обсудим, — пообещал я. — Обязательно обсудим. Следующий танец — мазурка, кажется? Говорят, она отлично подходит для споров о металлургии.

Она рассмеялась, и этот смех прозвучал как обещание. Обещание того, что моя война с Демидовыми и одиночеством только что стала куда более увлекательной.

Мазурка отменилась сама собой. Музыка смолкла на полуноте, словно скрипачу перерезали смычок, а тугой, насыщенный воздух бальной залы вдруг стал вязким, как болотная жижа, предвещая бурю.

Всё произошло стремительно, но для меня, привыкшего к ритму аварийных ситуаций, время растянулось.

Двери распахнулись так, будто их выбили тараном. В проеме возникла фигура, которую здесь ждали, боялись и перед которой, судя по мгновенно изменившимся лицам гостей, трепетали даже люстры.