Он стоял над деревянной моделью зубчатого колеса, которую вытесал плотник по нашим эскизам. «Злой зуб» был размером с кулак боксера-тяжеловеса.

— В землю, Архип, в землю, — спокойно отвечал я, беря в руки модель. — Сделаем опоку разборную. Формовочную смесь замесим покрепче — песок с глиной и патокой. Просушим, прокалим.

— Да это понятно! — кипятился кузнец. — А усадку как считать? Чугун остынет — сядет. Зуб кривой будет. Потом напильником его шоркать? Да я помру на этом колесе!

— Не помрешь. Мы припуск дадим. А потом… — я прищурился, прикидывая варианты. — А потом сделаем, как туляки делали. Притирку. Соберем редуктор, смажем зубья маслом с наждаком и запустим вхолостую. Сами себя притрут, как миленькие.

Архип почесал бороду, оставляя на ней следы от сажи.

— Жестоко, — оценил он. — Но может и сработать. Только вал главный… Андрей Петрович, его ковать надо. Из трех полос сваривать кузнечной сваркой. На молоте. Дня три уйдет, не меньше.

— Не торопись, времени у нас… — я запнулся, вспомнив про Потапыча и заложников. — Времени у нас мало, Архип. Но спешка нужна при ловле блох. Вал должен быть монолитом. Если лопнет под нагрузкой — полцеха разнесет.

— Сделаем, — буркнул он, успокаиваясь. — Механизм передачи вращения — вещь хитрая. Придется муфтами соединять.

Я смотрел на него и понимал — сдюжит. Этот медведь с руками ювелира сделает всё, если ему объяснить задачу не на языке формул, а «на пальцах».

Вернувшись в контору, я застал Степана за разбором почты. Управляющий сидел за своим столом, заваленным накладными и векселями, и выглядел озабоченным.

Я сел в своё кресло, машинально покрутив на пальце перстень с сапфиром. Тяжелое золото холодило кожу. Дар Великого Князя был не только щитом, но и напоминанием.

— Год, — пробормотал я. — У меня год, чтобы дать Империи связь.

Радио на «Глазе» и других приисках работало. Но это была кустарщина. Лабораторные образцы, собранные на коленке из того, что было. Для армии нужны надежные, серийные аппараты. Нужна химия для батарей. Нужна физика для антенн. Нужны мозги.

— Степан, — позвал я.

— Слушаю, Андрей Петрович.

— Отложи на время накладные. Бери чистое перо и гербовую бумагу. Будем писать письма.

Степан встрепенулся, почуяв важное дело.

— Кому писать-то? Демидову?

— Нет. Выше бери. В столицы.

Я встал и прошелся по кабинету.

— Мы обещали Николаю Павловичу чудо. Но чудо в одиночку не делается. Нам нужны инженеры. Нам нужны химики. Нам нужны люди, которые знают, что такое «гальваника» и «электромагнетизм», а не только как креститься на икону при грозе.

— Где ж их взять-то? — удивился Степан. — Чай, не грибы, в лесу не растут. Такие господа в университетах сидят, кафедры возглавляют. Поедут ли они в нашу глушь?

— Кафедральные профессора не поедут, — согласился я. — Им и там тепло. Мы будем искать других.

Я остановился, вспоминая историю этого времени. Девятнадцатый век в России — это век бурления умов. Вольнодумцы, кружки, тайные общества. Многие талантливые люди оказываются не у дел из-за «неблагонадежности», дуэлей, карточных долгов или просто конфликта с начальством.

— Пиши в Петербург и Москву, своим поверенным. Текст такой: «Требуются инженеры и специалисты по естественным наукам для управления новыми механическими заведениями на Урале. Жалование высокое, жилье предоставляется. Особое предпочтение — лицам, имеющим трудности с карьерой в столицах по независящим от таланта причинам.» И в конце допиши: «Возможна лояльность от Государя».

— Смело, — хмыкнул Степан, скрипя пером. — Это ж мы всяких… опальных собирать будем?

— Опальный инженер работает злее, Степан. Ему есть что доказывать. И еще добавь… искать надо среди бывших артиллеристов и флотских. Там образование самое крепкое. И среди студентов, которых могли погнать из университетов за… горячность.

— Понял. А как же благонадежность? Князь не прогневается, если мы тут гнездо вольтерьянцев совьем?

— Князю нужен результат. Он дал добро собрать людей. Телеграф ему нужен. А кто его соберет — монархист или якобинец — в окопе под огнем без разницы. Главное, чтоб работало. Официально оформим как «вольнонаемных специалистов».

Я подумал минуту.

— И в Екатеринбурге пошурши. Через Илью Гавриловича. Там на заводах много толковых мужиков спивается от того, что им хода не дают. Мастера, самоучки, которых приказчики гнобят. Предлагай им работу. Не каторгу демидовскую, а дело.

— Это будет стоить денег, Андрей Петрович. Подъемные, прогонные…

— Денег у нас сейчас, слава Богу и глупости Демидова, хватает. Не жалей средств. Голова нынче дороже золота стоит. Казна потом окупит расходы, если всё получится.

Степан закончил писать, посыпал лист песком.

— Отправлю с оказией завтра же.

Вечером, когда работа в конторе стихла, и Аня ушла к себе за перегородку, я снова остался один. Мысли вернулись к главному. Фома и Митька. Где они сейчас? Ползут ли по снегу к той проклятой деревне? Нашли ли дом?

Я задул лампу и лег на топчан, глядя в темноту потолка, слушая ровное дыхание Ани за стеной и молясь всем богам, в которых верил и не верил, чтобы мои разведчики вернулись.

Ожидание выматывало. Когда ты занят делом, время сжимается, подгоняемое ритмом молота или шипением пара. Когда ты ждешь вестей, от которых зависит жизнь ребенка, время превращается в густую, ледяную патоку.

Они вернулись к обеду следующего дня.

Я как раз пытался впихнуть в себя ложку каши, которую принесла сердобольная Марфа, когда дверь конторы распахнулась без стука. Сначала в клубах морозного пара ввалился Митька-Уж, а следом, бесшумно, как тень отца Гамлета, просочился Фома.

Вид у разведчиков был контрастный. Фома выглядел так, словно только что прогулялся по набережной — румяный, спокойный, иней на бороде лежит аккуратно. Митька же походил на черта, которого протащили через дымоход, а потом вываляли в сугробе. Его тулуп был порван в двух местах, лицо исцарапано ветками, а в глазах горел тот особый, злой огонь человека, которого заставили делать что-то противоестественное его натуре.

— Живые… — выдохнул Игнат, поднимаясь с лавки.

— Живые, чтоб его… — прохрипел Митька, сдирая с головы шапку и швыряя её на стол. От шапки повалил пар. — Андрей Петрович, Христом-Богом молю, не посылайте меня больше с этим… лешим!

Он тыкнул грязным пальцем в невозмутимого Фому.

— Ты чего взвился, Уж? — спросил я, отодвигая тарелку. — Дошли же. Вернулись.

— Дошли⁈ — Митька аж подпрыгнул, наливая себе воды дрожащими руками. — Да он меня такими буреломами волок, где даже волки не гадят! Я ему говорю: «Вон просека, давай срежем!», а он: «Нельзя, там сорока трещит, след выдаст». По болотам незамерзшим, по брюхо в жиже, через колючки… Я чуть душу Богу не отдал!

— Зато никто не видел, — спокойно, своим гулким басом заметил Фома, стряхивая снег с плеч. — Собаки демидовские на дорогах сидят. А мы прошли чисто.

Я переглянулся с Савельевым, который тоже подтянулся в контору. Есаул одобрительно хмыкнул.

— Ладно, пар выпустил, теперь к делу, — жестко оборвал я причитания пластуна. — Что нашли? Где Потапычевы?

Митька шумно отхлебнул воды, утер губы рукавом и сразу стал серьезным. Вся его напускная злость слетела, осталась цепкая деловитость лазутчика.

— Нашли, Андрей Петрович. Только хитро вышло. В саму Каменку мы не совались нахрапом. Фома меня подвел огородами к крайней избе, там бабка живет, глуховатая. Отсиделись в сене.

— И что увидели?

— А ничего в Каменке нет, — огорошил меня Митька. — Тишина там. Обычная деревня. Мужики пьют, бабы воют, собаки брешут. Никакой охраны, никаких чужаков с оружием.

Я почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Неужели Потапыч ошибся? Или обманул? Или… или их уже нет в живых?

— Но мы ж не пальцем деланные, — продолжил Уж, заметив, как я потемнел лицом. — Решили языками поработать. Фома в лесу остался, на стреме, а я переоделся похуже, рожу сажей мазнул — вылитый погорелец. Пошел к кабаку, что на тракте. Там демидовские обозники часто останавливаются, да приказчики мелкие греются.