Литейный двор был выметен до блеска. Канавы для металла, прорытые в песке, напоминали вены, ждущие крови. Вокруг толпились люди. Илья Петрович, старый доменщик с Невьянского, стоял у самой летки — глиняной пробки в низу печи — с длинным ломом в руках. За ним — двое подручных с кувалдами. Чуть дальше — Архип, Кузьма, Степан.

Все молчали. Даже паровая машина, казалось, стучала тише обычного.

— Ну, с Богом, — выдохнул Илья Петрович и перекрестился размашисто, двуперстием. — Вскрывай!

Он наставил лом в центр глиняной пробки. Подручный, здоровый детина по кличке Лось, размахнулся кувалдой.

Бам!

Звон металла о металл ударил по ушам. Лом вошел в глину на вершок.

Бам!

Еще глубже.

— Давай, родная, давай… — шептал Архип, комкая в огромных ладонях шапку.

Илья Петрович проворачивал лом, чувствуя сопротивление. Глина была спекшейся, твердой, как камень.

— Идет туго! — крикнул он, утирая пот, который заливал глаза. — Спеклось намертво!

— Бей сильнее! — скомандовал я.

Бам! Бам! Бам!

Лом уходил все глубже, но огня не было. Только искры от ударов. Стена печи дрожала. Я с тревогой посмотрел на бандаж — ржавые полосы железа натянулись, как струны. Если кладка не выдержит вибрации…

— Стоп! — вдруг крикнул Илья Петрович.

Он выдернул лом. Кончик был раскален докрасна, но сухой. Ни капли металла.

— Что такое? — я подскочил к нему.

Старик смотрел на дыру черными от ужаса глазами.

— Не идет, Андрей Петрович. Закозлило, похоже. Внутри корка встала. Холодно ей, не пробивает дутье до низа.

Холодно. В аду стало холодно.

Толпа за спиной ахнула. По рядам прошел шелест: «Замерзла… Мертвая…»

Я почувствовал, как внутри все обрывается. Если металл застыл у летки, если образовался «козел» — это конец. Мы не сможем разобрать печь и собрать заново. У нас нет на это сил, нет времени, нет кирпича. Это финал. Завтра нам нечем будет платить людям, нечем копать, нечем жить.

— Не может быть! — я оттолкнул старика и сам заглянул в черную дыру летки. Оттуда тянуло жаром, но не тем, живым, текучим жаром расплава. Там была стена. Темная, спекшаяся масса.

— Гарнисаж нарос, — прохрипел Илья Петрович. — Толстый. Ломом не возьмем, Андрей Петрович. Руки отсохнут, пока продолбим, а за это время верх остынет окончательно.

Я посмотрел на людей. В их глазах гасла та искра безумной надежды, которую я разжигал в них последние недели. Они видели перед собой мертвый камень, памятник нашей гордыне. Степан опустил плечи. Раевский, спустившийся сверху, застыл с манометром в руках, как с бесполезной игрушкой.

— Лом, — сказал я тихо.

— Что? — не понял Архип.

— Дай лом! — рявкнул я, выхватывая инструмент из рук Ильи Петровича.

Он был тяжелым. Килограммов двадцать проклятого железа. Ручка еще хранила тепло ладоней мастера, а конец светился тусклым вишневым светом.

— Андрей Петрович, вы что удумали? — шагнул ко мне Архип. — Отойдите! Опасно!

— А сдохнуть с голоду не опасно⁈ — я развернулся к ним, чувствуя, как ярость, холодная и расчетливая, вытесняет страх. — Нет там козла! Не может быть! Я считал! Раевский считал! Там просто пробка! Корка! И мы ее пробьем!

Я подошел к летке вплотную. Жар ударил в лицо молотом. Брови, казалось, вспыхнули мгновенно. Дышать было нечем — воздух здесь выжигал легкие.

— Навались! — крикнул я Лосю, вставляя остывающий конец лома в отверстие.

Детина замялся. Ему было страшно. Стоять в полуметре от жерла вулкана, который может плюнуть в тебя жидким огнем, — удовольствие не для слабонервных.

— БЕЙ, СУКА! — заревел я так, что перекрыл вой фурм. — БЕЙ, ИЛИ Я ТЕБЯ САМ ЭТИМ ЛОМОМ ПРИШИБУ!

Лось вздрогнул, увидел мои глаза и, видимо, решил, что бешеный барин страшнее расплавленного чугуна.

Он размахнулся.

Бам!

Отдача ударила мне в руки, отдалась в каждом суставе. Я чуть не выронил лом, но сжал зубы так, что они скрипнули.

— Еще!

Бам!

Искры сыпались мне на сапоги, на штаны. Пахло паленой кожей и шерстью. Я чувствовал, как на лице натягивается кожа от жара.

— Еще! Сильнее!

Я проворачивал лом, всем телом наваливаясь на него, чувствуя, как металл скребет по спекшейся породе. Там, за этой коркой, океан энергии. И он хочет наружу.

— Андрей Петрович, отойдите! — кричал Архип, пытаясь схватить меня за плечо. — Сгорите!

— Не мешай, Архип!

Бам!

Лом провалился. Резко, неожиданно, словно в пустоту.

Я едва удержался на ногах, падая вперед, прямо на раскаленную стену печи.

И в ту же секунду мир взорвался.

Сначала был звук — пш-ш-ш! Оглушительный свист вырывающихся газов. А потом ударил свет. Ослепительный, белый, нестерпимый свет.

— НАЗАД!!! — заорал Илья Петрович, хватая меня за шиворот и дергая на себя с нечеловеческой силой.

Мы повалились на песок, катясь кубарем.

Из пробитой дыры брызнул фонтан огня. Жидкий металл, белый, как солнце, и тяжелый, как ртуть, ударил в песчаное ложе, разбрасывая вокруг снопы искр, каждая из которых могла прожечь человека насквозь.

Густая, светящаяся река хлынула по канаве.

Жар стал невыносимым. Люди шарахнулись в стороны, закрывая лица руками. Тени заплясали по стенам ущелья, длинные, резкие, безумные.

Я лежал на спине, глотая раскаленный воздух. Надо мной нависало лицо Ильи Петровича — перекошенное, черное от копоти, но с глазами, полными слез.

— Пошла… — шептал он, не веря. — Пошла, родимая! Течет!

Я приподнялся на локтях. Моя куртка дымилась. На левой руке вздувался пузырь ожога. Но боли не было. Было только зрелище.

Это было самое красивое, что я видел в своей жизни. Чугун тек густо, лениво, заполняя формы. Он светился такой мощью, такой первобытной силой, что хотелось упасть на колени и молиться этому огненному богу.

— Смотрите! — крикнул кто-то из толпы. — Железо! Наше железо!

Страх исчез. Люди, еще минуту назад готовые сдаться, теперь лезли вперед, к самому жару, чтобы увидеть чудо. Архип стоял, уперев руки в бока, и улыбался во весь рот, обнажая белые зубы на черном лице. Слезы текли по его щекам, оставляя светлые дорожки.

— Получилось, Андрей Петрович… — прошептал Раевский, опускаясь рядом со мной на песок. — Теория… работает.

— Работает, Коля, — хрипло ответил я, пытаясь встать. Ноги дрожали. — Все работает, если бить в одну точку.

Поток металла достиг конца первой канавы, где были заготовлены формы для штыков — слитков чугуна. Он начал заполнять их, бурля и шипя.

— Отсекай шлак! — очнулся Илья Петрович, мгновенно возвращаясь в роль мастера. — Шлак пошел! Заслонку давай!

Подручные забегали с длинными кочергами, направляя поток, сгребая серую пену шлака в сторону. Это был танец. Опасный, смертельный танец с огнем, но они танцевали его с радостью.

Я стоял, опираясь на плечо подоспевшего Игната, и смотрел.

Это текла не просто сталь. Это текли наши лопаты. Наши кирки. Наши рельсы. Наша свобода от демидовских приказчиков, от капризов чиновников, от страха перед завтрашним днем.

Это текла кровь моей новой империи. Железная кровь.

Ко мне подошел Степан. Он держал в руках ведро с водой, но даже не предложил мне напиться. Он смотрел на реку огня как завороженный.

— Андрей Петрович, — тихо сказал он. — Это ж сколько тут? Пудов триста за раз?

— Больше, Степан. Думаю, все пятьсот. А плавок в сутки будет четыре. Считай сам.

Он быстро прикинул в уме, и глаза его расширились.

— Это ж… мы весь Урал завалим.

— Не весь, — усмехнулся я, морщась от боли в обожженной руке. — Но многим поперёк горла встанем. А теперь — шампанского бы. Да где ж его взять… Игнат!

— Тут я.

— Спирт есть? Тот, медицинский, губернаторский?

— Есть малая толика. Берег на крайний случай.

— Вот он и настал. Разводи. Всем. По чарке. Заслужили.

Игнат кивнул и растворился в темноте.

Я смотрел на домну. Она стояла черная, мощная, дышащая жаром, подсвеченная снизу багряным сиянием расплава. Мой монстр. Мое творение, скрепленное глиной, потом и упрямством.