Тратил время впустую и начинал злиться. Амелии там становилось все хуже, а я не могу договориться с какой-то дамочкой в чепце! Выдохнул, заставив себя сделать глубокий шумный вдох, пытаясь успокоить бурлящую внутри ярость. Разъяренного, дикого вида мужчину ни к одному ребенку, конечно, не подпустят. Нужно было взять себя в руки.

— Я понимаю, как это выглядит, — начал снова, заставляя голос звучать ровнее, но в нем все равно проскальзывало стальное напряжение. — Поверьте, я не представляю угрозы. Но это вопрос жизни и смерти, — и это была чистая правда. — Это не займет много времени. Мы можем говорить прямо здесь, под вашим присмотром. Всего пару минут.

Женщина поджала и без того тонкие губы, сложив руки на груди. В ее глазах читалось не просто недоверие, а готовность позвать охрану. Я уже собирался сказать что-то еще, возможно, опуститься до непривычной для меня жалостливой мольбы, солгать о родстве, о чем угодно. Еще никогда в жизни я никого так не просил, не унижался перед кем-либо ради… Только ради нее.

Но неожиданно дверь распахнулась, и в проеме появилась Ханна. Маленькая, в простом сером платьице, с серьезными, слишком взрослыми глазами. Она стояла и смотрела прямо на нас. Мы с директором разом умолкли и уставились на нее, будто это было нереальное видение.

Следом за девочкой в кабинет вбежала запыхавшаяся, раскрасневшаяся нянька.

— Простите, миссис Урма, она опять сбежала! Постоянно выскальзывает, — женщина попыталась схватить девочку, чтобы увести обратно. Но я действовал быстрее, шагнув прямо к ней.

Опустился на одно колено, оказавшись с ней на одном уровне, и мягко, но настойчиво протянул к ней руки, создавая пространство между ней и нянькой. Малышка не испугалась. Напротив, на ее лице расцвела слабая, но узнающая улыбка. Она смотрела прямо в мои глаза, и я снова почувствовал то странное щемящее чувство. С детьми я никогда дела не имел. О своих потенциальных наследниках размышлял лишь гипотетически, как о далекой, почти абстрактной обязанности перед родом, не более.

— А где мамочка? — спросила она совершенно спокойно, заглядывая мне в глаза. А у меня от этого вопроса перехватило дыхание. Она говорит об Амелии?

В прошлый раз я стойко терпел ощупывания. Она пыталась стянуть повязку с глаз, будто опережая время, зная, что я снова буду зрячим. И, похоже, сейчас тоже знала, что я приду. И что я буду не один…

— Вы же вернулись за мной, и мы летим домой? — продолжила она, и в ее словах не было вопроса, а было тихое уверенное ожидание.

Ее обезоруживающее «мамочка» и это «мы летим домой» сразили меня наповал. Вся моя ярость, все напряжение испарились, сменившись растерянностью.

— Мамочке… плохо, — выдохнул хрипло, глядя в ее бездонные глаза. — Она… замерзает. Ты…

— Ты еще не дал ей своей крови? — перебила она меня, опережая следующий вопрос. Ее тон был деловитым, как у знахарки, обсуждающей рецепт.

— Крови? — я опешил. О чем она?

— Ты же ее пил, — настаивала Ханна, качая головой, будто объясняя что-то очевидное, — теперь она должна. Чтобы артефакт помог ей отогреться, — сказав это, она повернулась и пошла, протянув руку к растерянной няньке, позволяя увести себя, раз время еще не пришло.

Так странно…

Когда это я пил кровь Амелии? Не было такого… Или я чего-то не знаю?

Хотя чему я удивляюсь?! Амелия — это сплошные тайны.

С появлением девушки в моей все пошло… не кувырком. Иначе. Я даже толком ничего не успел понять. Я и не собирался возвращаться к прежней жизни. Да, хотел вернуть себе зрение, былую жизнь в плане физических возможностей: летать, нормально ходить, не опираясь на костыли, видеть…

В плане же общения и светской жизни — как раньше уже не будет. Да и я не хочу.

Ту главу, где я был генералом Армором, светским львом и грозой врагов на поле боя, я перелистнул. Огонь того периода жизни выгорел, оставив пепел. Амелия… она принесла с собой не новый огонь, а что-то иное. Ветер перемен, дождь, смывающий пепел, и первые хрупкие ростки чего-то нового на выжженной земле. И я не позволю им увянуть… Я только начал снова жить.

— До встречи! — бросил женщине, отправляясь назад в лечебницу.

Голова гудела. Еще вчера… боги, еще вчера я и подумать не мог о том, что меня ждет. Я мечтал лишь о тишине, о возвращении в свой пустой особняк, чтобы наконец-то отдохнуть от призраков и боли. А вместо этого — метка на коже, умирающая девушка, ребенок-провидец, говорящий загадками, и осознание, что нас, оказывается, навеки связали какой-то древней магией, о которой я знал лишь понаслышке.

Может, я все же сплю и ледяной дух, насмехаясь, водит меня за нос по лабиринту собственного подсознания? Или я так и не обернулся, а лежу дома и воспаленное умирающее сознание подкидывает такие душераздирающие картины? Только такую абсурдную череду событий я бы точно не вообразил. Истинность…

Истинность. Подумать только! Редчайшее, почти мифическое явление, о котором говорят шепотом старые драконы, а молодые считают красивой сказкой.

А это «мамочка» из уст ребенка… Это слово пробило всю мою броню, все слои цинизма и отчуждения, добравшись до чего-то глубокого, первобытного, о чем я даже с собой не решался говорить. Может, я стал мягкотелым? Слабаком, которого сломили слепота и зависимость?

Но я сейчас я был готов к семье, хотя всегда считал, что жена — это обуза.

А теперь я хотел лишь одного — чтобы Амелия открыла глаза, пришла в себя. И тогда я, не спрашивая, не думая об истинности или долге, поцеловал бы ее так жарко и властно, чтобы у нее даже мысли не возникло, что она может быть не моей. Чтобы этот поцелуй сжег все сомнения, все страхи, всю ту ледяную хватку, что сжимала ее сейчас. Истинность тут была ни при чем!

Это было проще, примитивнее и сильнее. Это был чистый, неразбавленный инстинкт дракона. И он рычал внутри, требуя действия, требуя защищать, требуя присвоить свое.

А пока она лежала. Все еще невозможно бледная, едва дыша. А доктор Генрих, закончив свои манипуляции с артефактами, смотрел на меня с нескрываемым профессиональным и человеческим любопытством.

— Вы все же интереснейшая компания, — проговорил он, снимая очки и потирая переносицу. — Позвольте вопрос не по делу, просто… для полноты картины. Где вы, собственно, обзавелись ручной нечистью? — он кивком указал в угол, где в полумраке едва угадывалось мерцающее пятно Гложуна.

— Глошшун не рушшной, — прошипел в ответ.

— Это долгая и неприятная история, — меньше всего сейчас мне хотелось говорить о Гложуне. Меня интересовало другое: — Вы мне лучше скажите, доктор Генрих… что вам вообще известно о ритуалах между… истинными? В частности… о тех, где… нужно пить кровь?

Он, похоже, знает об этом много.

— Кровь? Между истинными? — он задумался, поскреб бородку. — Хм… если отбросить поэтические метафоры о «слиянии душ», то на практическом, ритуальном уровне… Да, такой обычай упоминается в самых древних трактатах, особенно касающихся драконьих кланов Севера и горных племен. Это архаичный элемент свадебного обряда. Но не в том смысле, чтобы пить до дна, — он сделал выразительную паузу, — а символический акт. Пара надрезает ладони или запястья, смешивает несколько капель крови в общей чаше, а затем каждый выпивает часть, заключая таким образом не просто договор семейств, а клятву крови перед лицом предков и духов. Считается, что это создает прочнейшую связь, помимо магической истинности, которая может возникнуть сама собой. Это акт добровольного слияния жизненных сил, принятия ответственности за жизнь другого в буквальном смысле. Это слишком… варварски и опасно выглядит для цивилизованного общества.

Свадебный ритуал. Древний. Клятва крови.

Ханне я доверял инстинктивно, вопреки всякой логике. Ее знание, идущее из какого-то иного, нездешнего источника, уже раз помогало нам. Значит, если она говорит, что я пил кровь Амелии, это было на самом деле. Но когда? Я не помнил такого.

Разве что в бреду, в те часы, когда боль и тьма почти поглотили меня…