Я приложил руку к ее шее под грубым воротником рубахи, ища пульс. Ничего! Ни малейшего намека на биение крови.

Отчаяние, острое и слепое, сжало горло. Нет. Не может быть!

Я распахнул ее тулуп, грубо отстегнув роговые пуговицы, и приник ухом к груди, под тонкую, уже промерзшую шерстяную рубаху. Свой собственный гул в ушах мешал слушать. Я заставил себя замереть, затаить дыхание. Секунда. Две. Тишина. А потом… Потом сквозь ледяную тишину донесся слабый, еле уловимый звук.

Раз… Длинная мучительная пауза. Еще раз… Сердце билось, но с чудовищной задержкой.

Я зажал ей нос, сделал глубокий вдох и плотно прижался губами к ее холодным синеватым губам. Вдул воздух из своих легких в ее. Ее грудь слабо приподнялась. Я отстранился, давая воздуху выйти, наблюдая, как грудная клетка опадает. Никаких собственных вдохов. Снова и снова. Мои губы ощущали лишь леденящий холод ее кожи и полное, пугающее отсутствие реакции.

— Дыши, черт тебя побери! — прохрипел сквозь стиснутые зубы после четвертого вдувания, отчаянно надавливая основанием ладони на центр ее грудины, имитируя ритмичные толчки.

Когда я уже почти потерял надежду, под моими губами что-то дрогнуло. Ее губы, казалось, на градус согрелись от моего дыхания. И потом слабый, прерывистый, хриплый вздох. Ее собственный. Воздух с трудом прошел через сжатые дыхательные пути. Грудная клетка снова поднялась, уже самостоятельно, пусть и едва заметно.

Она не открыла глаза. Но слабый пар вырвался из ее рта и растворился в холодном воздухе. Она дышала. Неравномерно, с ужасными паузами, но дышала.

Облегчение, острое и всесокрушающее, ударило по мне, едва не лишив сил. Но времени раскисать не было. Каждая секунда дорога!

Я стремительно застегнул ее тулуп, натянул на голову сбившуюся шапку и, не раздумывая, подхватил Амелию на руки. Прижал к себе, пытаясь согреть хоть остатками собственного тепла.

— Где здесь ближайшая лечебница или хоть какой-то лекарь? — спросил у зевак хриплым от напряжения голосом.

Толпа зашепталась. Многие просто пялились, удивляясь, что парень живой.

— Так на Аптекарской… Доктор Генрих. Дом с зеленой вывеской, — вперед вышел паренек лет двенадцати, тыча пальцем в сторону одной из улочек.

Я кивнул ему, коротко и резко.

— Проводишь — получишь золотой.

Он глаза округлил и, не раздумывая, рванул вперед. Я понесся следом, прижимая Амелию крепче. Бежал, не чувствуя усталости, сжав зубы от ярости на себя, на эту ситуацию, на весь этот проклятый мир.

Улочки Рейторы петляли, но паренек вел уверенно, оборачиваясь, чтобы убедиться, что я не отстал. Наконец он свернул в переулок и указал на небольшой, но крепкий двухэтажный дом с темными ставнями и той самой обещанной зеленой вывеской, на которой сквозь слой снега угадывались символы чаши и змеи.

Не сбавляя шага, подбежал к тяжелой дубовой двери и, не найдя сил для церемоний, ударил по ней ногой.

— Открывайте! Нужна помощь! — рявкнул я, не прекращая стучать.

Через несколько мучительных секунд щелкнул замок, дверь приоткрылась, и в проеме показалось усталое, недовольное лицо пожилого мужчины в очках с седой жидкой бородкой.

— Что за безобразие? Лечебница закры…

— Она умирает, — перебил его, входя вперед плечом и заставляя отступить. — Холод. Остановка сердца была. Сейчас дышит, но едва. Похоже на что-то магическое, — высказал свои предположения. Слишком странным было состояние девушки.

Мой тон и, видимо, отчаянный вид заставили лекаря сменить гнев на сосредоточенность. Он быстро окинул взглядом Амелию в моих руках.

— Заносите.

Я прошел за ним в небольшую, пропахшую спиртом и травами комнату, уставленную шкафами со склянками. Аккуратно уложил Амелию на кушетку.

— Что случилось? — спросил доктор, уже нащупывая пульс на ее запястье, его брови поползли вверх от удивления или тревоги.

— Нашел на площади. Без сознания, ледяная. Пульс едва прощупывался, дыхания не было.

— Сердце бьется… но странно, — пробормотал лекарь, прикладывая к ее груди странный продолговатый деревянный инструмент. Слушал долго, лицо его становилось все мрачнее. — Медленно. Словно засыпает. И температура тела… неестественно низкая. Это не просто переохлаждение.

Все подтверждалось. Если бы я не вернулся, то она бы там так и замерзла, никому не нужная. Злость, что оставил ее одну, усиливалась.

— Действительно, похоже на магическое воздействие, — он посмотрел на меня поверх очков. — Причем северной направленности.

— Делайте что можете. Согрейте. Приведите в чувство. Деньги не вопрос.

Лекарь кивнул, уже роясь в шкафу.

— Помогите раздеть ее до белья и завернуть в шерстяные одеяла. Разотрите конечности, чтобы кровь пошла. Я приготовлю согревающий отвар и стимулятор для сердца. А также вот, — он протянул мне круглый артефакт, светящийся желтым, — амулет должен нейтрализовать или, по крайней мере, замедлить магическое воздействие. Приложите к груди.

Целительский артефакт ярче засветился, стоило мне приложить его к груди Амелии. Он сразу же активировался и принялся за работу. Я наблюдал, затаив дыхание, как артефакт мягко вибрирует, вытягивая из тела девушки словно настоящий холодный воздух, инеем оседающий на медной оправе.

Похоже, ледяной дух что-то провернул. Я же знал, что у всего есть цена. Но наивно понадеялся, что девственной крови окажется достаточно для справедливого обмена. Видимо, нет. Нас провели, использовали как пешек в игре сил, которым нет дела до смертных судеб. Высшие сущности обожают такие ироничные, жестокие шутки — спасти одного ценой другого. И я чувствовал себя виноватым, что за мое исцеление расплачивается Амелия, ни в чем не виноватая.

Надеялся, что лекарь ей поможет и все не так плохо, как выглядит.

Девушка наконец ровно задышала, а лицо обрело нормальный цвет. Не полноценный розовый, но уже как при обычной болезни, а не мертвецки белый.

Я сжал ее ладонь, целуя пальцы и согревая своим дыханием.

Ее веки затрепетали, ресницы дрогнули, и спустя несколько секунд они чуть приоткрылись.

Я, кажется, вздохнул так глубоко и облегченно, что это было больше похоже на стон, и сделал это одновременно с ее первым осознанным, хоть и слабым вдохом.

Амелия зашевелилась, ее голова с трудом повернулась на подушке в мою сторону. Взгляд долго блуждал, прежде чем сфокусироваться на моем лице.

— Какой… реальный сон, — тихо прошептала, и в уголках ее губ дрогнула едва уловимая слабая улыбка.

А у меня сердце екнуло так, что захотелось разреветься, впервые с детства. Не плакал, даже когда умерла мать. Она думала, что спит, а я все эти часы себе места не находил, метался, проклинал себя и весь мир, думал, что потерял ее… навсегда. Словно кто-то вырвал из груди что-то еще не оформившееся, но уже жизненно важное.

Амелия выглядела такой уязвимой, хрупкой, что боялся притронуться, боялся что-то сказать. Просто смотрел, впитывая каждый миг ее возвращения. Значит, она… рада меня видеть?

— Я здесь. Настоящий, — голос совсем охрип.

Она медленно, с усилием качнула головой, отрицая.

— Нет. Вы бы не вернулись…

Она и предположить не могла, какая буря металась во мне. Как я, словно трус, не решался на эту встречу, не знал, что ей сказать. А в итоге говорить и не пришлось.

— Отчего же? Подумал, что не стоит тебя оставлять одну. И видишь, угадал… — слова давались тяжело, потому что картина того, что могло бы случиться, не вернись я, стояла перед глазами, леденя душу. — Что случилось, Амелия?

— Не знаю… — она закрыла глаза, собираясь с силами. — Мне стало так холодно… Я шла из приюта… Они согласились. Взяли на работу… нянечкой… Я люблю детей… — на ее лице на миг отразилась слабая, чистая радость от этой маленькой победы, но тут же сменилась гримасой боли. Она вдруг закашлялась, судорожно, беззвучно, и когда приложила руку к губам, на бледной коже остался яркий алый след.

Я тут же вскочил, собираясь немедленно позвать доктора, но он сам уже появился в проеме.