Турн увидел выходящую из лагеря армию, увидели врага и все авзониды – и холодная дрожь прошла по спинам. Прежде всех услышала грозный клич тевкров Ютурна и в страхе бросилась прочь. А Эней мчался по равнине и вёл за собой чернеющий ратный строй. Так, когда гроза, разразившаяся над морем, стремительно движется к побережью, сердца пахарей заранее сжимаются от ужаса, ибо знают они, что немало посевов погубит стихия и многие деревья повалит наземь, разрушив всё на своём пути. А ветры уж доносят до них грозные раскаты бури. Так же, подобно смерчу, неумолимо двигались полки под предводительством Энея. Теснее сплотив ряды, тевкры построились в клинья, и вот уже Тимбрей поверг мечом Осирида, Ахат – Эпулона, Мнесфей – Аркетия и Гиас – Уфента. Тут же погиб и Толумний – жрец, что первым направил копьё в безоружного врага.

Крики поднялись до неба, и под натиском тевкров рутулы в свой черёд помчались назад, унося по пыльному полю свои спины. Но Эней не желал истреблять ни ищущих бегства, ни даже тех, кто дерзал вступить с ним в поединок или издалека метал в него копья. Одного лишь Турна искал он в пыльной мгле, его одного призывал на честный бой.

Видя это, Ютурна исполнилась в душе великим страхом за брата. Сильным ударом она выбила из колесницы Метиска, возницу Турна, – тот полетел в пыль, и нимфа сама взяла в руки дрожащие поводья, приняв облик Метиска, во всём подобна ему – и ростом, и голосом, и лицом, и доспехом. Будто ласточка, что, залетев в атриум богатого просторного дома, порхает под крышей, мечется там и здесь на чёрных крыльях, выискивая скудную пищу для птенцов, мелькает в комнатах и вьётся вокруг фонтана, летала Ютурна по полю боя. Не разбирая дороги, гнала она колесницу и торопила резвых коней – то там, то здесь показывался торжествующий Турн, но нигде сестра не давала ему завязать поединка и уносила его всё дальше и дальше.

Эней искал встречи с Турном, мчался по его следу, кружил, не обращая внимания на прочих италийцев, что рассеялись по полю боя, и поверх их голов громогласно взывал к врагу. Но всякий раз, стоило ему найти Турна в толпе и направить к нему быстроногих коней, Ютурна в тот же миг поворачивала колесницу и ускользала в сторону. Как быть? Разные чувства волновались в груди дарданида и склоняли его то к одному, то к другому решению.

Но вот Мессап, державший в левой руке два лёгких дротика, замахнулся и метким броском направил один из них в Энея. Тот остановился и, согнув колени, укрылся за огромным щитом. Просвистев, дротик лишь задел шлем, на котором покачнулся высокий гребень. Ярость поднялась в душе героя. Возмущённый вероломством врага, Эней видел, как кони уносят Мессапа прочь. И тогда, громко призвав Юпитера взглянуть на алтари, где была попрана священная клятва, он бросился в самую гущу италийцев и, сопутствуемый благосклонным Марсом, стал без разбора разить всех подряд. Так, отпустив поводья своего гнева, он начал жестокую резню.

Кто из богов решится поведать мне о свершившемся ужасе? Какими словами надлежит мне воспеть гибель стольких славных мужей? Ибо Турн сеял смерть с одной стороны поля боя, и с другой стороны сеял её Эней. Неужто Юпитер своей волей воздвиг столь великую брань между народами? Теми, которым он сам уже уготовил вечный мир?

Эней вонзил свой меч в бок Сукрону – клинок проник между рёбер, принеся рутулу мгновенную гибель, и схватка эта лишь ненадолго сдержала натиск троянцев.

Турн в пешем бою убил упавшего с коня Амика, а затем и его брата Диора – одного он заколол копьём, другого сразил мечом, и их отрубленными головами, истекавшими кровью, он украсил свою колесницу.

Эней один сражался против Танаиса, Кетега и Тала – и всех троих предал смерти, а после отправил вслед за ними Онита, потомка Эхиона, рождённого Перидией под злосчастной звездой.

Турн поверг на землю двух родных братьев, ушедших на войну с пашен Аполлона в Патаре, а также Менота – юношу из Аркадии. В бедной хижине на берегу Лерны, полной рыбой реки, с безземельным отцом вёл Менот беззаботную жизнь, не искал богатства и не помышлял о войне – увы, мирный нрав не избавил его от смерти!

Словно огонь, что в сухом лесу, запалённом с двух сторон, с рёвом несётся по лавровым зарослям, словно два горных потока, что с грохотом низвергаются с круч и, сметая всё на своём пути, мчат свои пенные воды к равнине, – с той же яростью оба героя, Турн и Эней, летели сквозь битву. Души не ведавших поражения героев рвались из груди, сердца исполнились гневом, в слепой ярости они бросались навстречу ранам.

Пал Мурран, что похвалялся именами дедов и прадедов, издавна царивших в Латинских землях, – Эней бросил в него громадный камень, низверг с колесницы, и долго ещё его повисшее на вожжах тело топтали обезумевшие от бешеной скачки кони.

Гилл с неистовым криком мчался на Турна, но рутул метнул ему навстречу копьё, и, пронзив золочёный шлем, оно застряло в насквозь пробитом мозгу.

Мощь руки не спасла тебя, о Крефей, храбрейший из греков, от Турна, и тебя, Купенк, не спасли боги, которым служил ты, – подставив грудь под удар Энея, ты пал, и медный щит не уберёг тебя. И тебя, Эол, в тот день приняли пашни Италии. Раскинув руки, добычей смерти лежал на спине тот, кого не могли повергнуть ни фаланги аргивян, ни погибель Илиона – великий Ахилл. Вот где нашёл ты предел свой жизни! В Лирнессе, под сенью высокой Иды, был твой дом, но в полях Лаврента – твоя могила!

Все шли на всех – латиняне и дарданиды, Мнесфей и отважный Серест, могучий укротитель коней Мессап и не ведавший страха Азил, полки тусков и конные отряды аркадцев – никто не стоял в стороне, всякий бился изо всех сил, и яростная битва не утихала.

Тогда прекраснейшая из матерей внушила Энею новый замысел – двинуть полки к стенам Лаврента и так скорее сломить силы латинян. Преследуя Турна меж сражающихся полков, Эней окинул взглядом поле боя, увидел город, что наслаждался покоем вдалеке от столь великой битвы, и сердце царя зажглось видением новых сражений. Он позвал Мнесфея, Сергеста и отважного Сереста, встал с ними на вершине холма, и отряды тевкров стеклись к нему, не выпуская из рук оружия. Тогда Эней сказал:

– С нами Юпитер! Сделайте же то, что я скажу вам, и действуйте без промедления! Если столица Латина, тот город, что стал причиной войны, не хочет склониться в покорности, признав нашу победу, – сегодня мы сокрушим его стены, предадим огню и сровняем с землей! Или я должен ждать, когда, единожды побеждённый, Турн снова соизволит явиться на поединок? В этом городе началась эта нечестивая война, в нём же мы положим ей конец! Несите же факелы и огнём добейтесь союза с латинами!

Так сказал Эней, и в тот же миг тевкры построились в клинья и плотной лавиной двинулись к стенам. Ни один не хотел уступать другому отвагой – кто поднимал лестницу, кто нёс пылающие ветви, а кто метал летучее копьё или с обнажённым мечом атаковал стражу у ворот. В первых рядах был сам царь. Простирая ладони к стенам, он бросал горькие упреки Латину и, призывая богов в свидетели, клялся, что сражается, вынужденный к тому против собственной воли, ибо тот дважды разрывал заключённый союз и сам дважды поднимал италийцев на войну.

Тогда в городе вспыхнул раздор между напуганными гражданами. Одни требовали отворить дарданидам ворота и сами тащили на стены старца Латина, другие же упрямо звали к оружию и желали сражаться.

Так, когда пастух, найдя в горах диких пчёл, принимается их выкуривать, те в страхе разлетаются по всему улью, и чем сильнее их гнев, тем громче жужжание. Всё гуще чад в глубоких норах, глухим гулом полнится скала, и чёрный дым поднимается над ней к небу.

Но вот новое горе постигло латинян, и новая скорбь до основания потрясла Лаврент. Увидев с высокой кровли дворца, как тевкры идут на приступ и штурмуют стены, как занимаются пламенем крыши домов и нет нигде Турна с его отрядами, чтобы защитить город, царица уверилась, что юноша пал в битве. Разум её помутился от нахлынувшей скорби. В безумии она принялась вопить, что сама была причиной и началом всех бед, а после, бормоча бессвязные речи, порвала на себе пурпурное платье, привязала к высокой балке безобразную смертную петлю и так покончила с жизнью.