С вершины холма, что ныне зовется Альбанским, а тогда был безымянным и не знал ни славы, ни почёта, Юнона наблюдала за приготовлениями к бою, осматривая и великий город Лаврента, и лаврентийские и троянские рати. Тогда она обратилась к сестре Турна – как богиня к богине, ибо над прозрачными озёрами и звонкими реками властвовала Ютурна, которой высокий повелитель эфира даровал бессмертие за то, что похитил её девство.

– О любезная моему сердцу нимфа, украшение речных потоков! Из всех латинских жён, что всходили на ложе к неблагодарному Юпитеру, тебя одну всегда любила я, тебе одной охотно даровала небесный удел. Знай же, что великое горе грозит тебе, но не кори меня печальной участью. Покуда судьба и Парки не были враждебны Лацию, я хранила и Турна, и стены его городов. Но теперь отважный юноша вступил в неравную схватку с роком. Близок назначенный Парками срок, и десница врага уже занесена над ним. Глаза мои не в силах смотреть ни на их клятвы, ни на их поединок. Но ты – отважишься ли ты помочь несчастному брату? Не медли! Как знать? Что, если можно ещё переменить злосчастную судьбу?

Слушая Юнону, Ютурна рыдала и снова и снова била себя в благородную грудь.

– Не время плакать, – продолжала дочь Сатурна. – Спеши же, если только найдёшь средство, вырвать брата из лап смерти. Заставь снова сражаться две армии, разрушь заключённый договор! Я буду в ответе за эту дерзость!

И так, в смятении печальных мыслей, Юнона оставила Ютурну.

А на поле уже показались оба царя. Латин, возвышаясь во весь свой огромный рост, стоял в колеснице и правил несущей её квадригой. На челе его сверкала дюжина золотых лучей – венец, что издавна носили его предки, ведущие свой род от Солнца. Рядом с ним правил парой белоснежных лошадей Турн, и в могучей руке он держал два тяжёлых копья с широкими наконечниками. Навстречу им из своего лагеря, сияя небесным доспехом и звёздным щитом, вышел прародитель римлян Эней и пообок с ним юный Асканий – второй залог величия Рима.

Жрец, облачённый в белые одежды, подвёл к алтарю молочного поросёнка и ягнёнка, шерсти которого ещё не касались ножницы. На алтарях уже пылало жаркое пламя, и, обратив взоры навстречу восходящему солнцу, цари посыпали головы жертв мукой с солью, пометили им лбы острыми ножами, а после совершили над алтарями возлияние.

Благочестивый Эней обнажил меч и произнёс такую молитву:

– Тебя, Солнце, я призываю в свидетели и тебя, о земля Италии, ради которой я претерпел столько невзгод и вынес столько трудов! Призываю тебя, всемогущий Отец, и твою супругу, дочь Сатурна, да смилостивится она надо мной! И тебя, о славный Марс, ибо все войны движутся твоей божественной волей! Будьте свидетелями мне, божества родников и потоков и все другие, сколько ни есть вас в морях и на небесах! Если победа достанется Турну из Авзонии, пусть побеждённые тевкры уйдут к Эвандру, пусть сын мой покинет эти поля и впредь никогда энеады с мечом в руках не потревожат этой земли!

Но если Победа, – говорил Эней, – будет благосклонна нашему Марсу – ибо я верю, что будет так, и так и да будет, – я не подчиню италов тевкрам и не буду искать царского венца для себя. Пусть равноправный союз свяжет наши народы, и ни один не будет победителем над другим. Я дам италам богов и научу вас священным обрядам. Тесть мой Латин сохранит свой меч, и да незыблема будет власть моего тестя. Тевкры же возведут стены нового города, и да будет он наречён Лавинией.

Так сказал Эней, и вслед за ним говорил Латин с простёртыми к небесам руками, обратив взор к светилам:

– Ту же клятву, Эней, приношу и я. Клянусь землёй, звёздами и морем, клянусь двуликим Янусом и двумя чадами Латоны, клянусь силой подземных богов и нерушимым святилищем Дита! Да услышит меня Отец, что освящает клятвы своими молниями! Да будут мне свидетелями боги и огни этих алтарей в том, что никогда не придёт тот день, который разрушит этот договор! Навеки будет крепок наш союз, ничто не отменит его, и никакая сила не переменит моей воли – хотя бы море и суша смешались в потопе, хотя бы небеса обрушились в Тартар!

Как этот скипетр, – и Латин поднял в правой руке свой скипетр, – никогда не оденется свежей листвой и не даст тени после того, как был срезан в лесу с материнского ствола, потерял листья и ветви, одет в медный убор и так вручен латинским царям, – так же неизменны будут мои слова!

Такие клятвы принесли цари, скрепив свой договор перед лицом вождей всех племён. Над пламенем алтарей, соблюдая обряд, они заклали жертвы, вырвали из них, ещё живых, внутренности и отягчили алтари чашами с дарами.

Но теперь предстоящий бой уж не казался рутулам равным, и сердца их волновались в сомнении тем сильнее, чем дольше и ближе смотрели они на неравных силами бойцов. С тревогой они смотрели на Турна, когда он шёл к алтарю – бледный, с измождённым лицом и потупленным взором, – и когда, не проронив ни слова, он преклонился перед ним в немой молитве.

Ютурна слышала, как громче и громче шёл по толпе ропот – шаткие людские сердца колебались. Тогда она замешалась в ряды рутулов, приняв обличье Камерта, отважного воина из древнего и славного рода, и стала ловко умножать сомнения, говоря:

– Стыдно вам видеть, как за нас за всех один Турн подставляет под удар свою жизнь! Или мы не равны с врагом числом и силой? Вот перед нами рати аркадцев и тевкров, вот ненавистные этруски – на всех нас не хватит врагов, если мы сойдёмся в битве! Ныне Турн будет вознесён к богам, перед чьими алтарями он теперь творит молитву, и слава о нём никогда не смолкнет на устах у поколений. А что же мы? Оставшись сидеть в праздности, мы, потеряв наш отчий край, станем рабами надменных пришельцев?

Такими речами она разжигала юные души воинов, и все громче шёл по рядам рутулов ропот. Роптали и лаврентцы с латинянами – те, кто только что помышлял лишь о спасении страны, мечтал о мире и покое, теперь уже жалели о несправедливом жребии Турна и молились о том, чтобы цари не успели скрепить договор клятвами.

Нимфа же, будто этого мало, задумала новую хитрость и явила знамение в высоком небе, и то знамение ещё сильнее смутило италийцев, взволновало их души и обмануло разум. В багряной выси показался золотой орёл Юпитера, вспугнул прибрежных птиц, камнем упал вниз, погнался за прекрасным лебедем и схватил его, жадно впившись в белое тело кривыми когтями. Но вот – воспрянув духом, италийцы смотрели на чудо – стая пернатых с криком повернула вспять. Застилая свет солнца взмахами крыльев, птицы сбились в плотную тучу, погнали врага – и тогда хищник выпустил из ослабевших лап добычу обратно в речную воду, а сам трусливо умчался под облака.

Увидев обманное знамение, рутулы подняли радостный клич, руки их потянулись к оружию, а гадатель Толумний прокричал:

– Вот то, чего желал я и о чём просил в молитвах! Узнаю и принимаю вашу волю, о боги! Берите же оружие и идите за мной, я поведу вас, несчастные! Злобный пришелец запугал вас, словно этих птиц, явившись к вам с войной, чтобы грабить ваши берега! Но вскоре он обратится вспять, и паруса его скроются в море! Сплотим же ряды и защитим нашего царя в бою, не дадим отнять его у нас!

С этими словами Толумний первым шагнул из строя вперёд и бросил копьё в сторону врага. Со свистом рассекая воздух, копьё, вырезанное из ствола кизила, полетело вперёд. Крик поднялся в толпе, ровные ряды смешались, и запылали растревоженные сердца бойцов. Девять сыновей Гилиппа стояли в строю аркадцев, девять прекрасных братьев, рождённых своему господину верной матерью-тирренкой, – одному из них суждено было принять удар копья. Оно вонзилось юноше в живот, стянутый кожаным поясом, пронзило его насквозь, и прекрасный отрок пал на жёлтый песок.

Разъярённые братья схватились за мечи с копьями и ринулись вперёд, навстречу им двинулись латинские полки, и вот уже и тевкры, и аркадцы помчались вперёд густой лавиной, сверкая пёстрыми доспехами, горя единой страстью – решить дело оружием. Опрокинулись алтари, чёрной тучей взлетели ввысь копья, и стальной ливень обрушился с небес. Жрецы бросились спасать чаши и жаровни, бежал Латин, спасая оскорблённых клятвопреступлением богов. Одни спешили впрячь в колесницы коней, другие прыгали в сёдла, третьи, обнажив мечи, летели на врага в пешем строю.