Он также убил Эванта-фригийца и Миманта, сына Амика, что был другом Париса. В ту же ночь, когда Киссеида в языках пламени родила Париса, от жрицы Феано появился на свет и Мимант. Вместе росли неразлучные друзья, но один пал под Троей, а другой полёг в Лаврентийской земле.

Бывает, свора лающих псов выгоняет свирепого вепря с поросших сосняком склонов Везула или из лаврентийских болот, где долго таился он среди густых камышей. Тогда, попавшись охотникам, он стоит на месте, ощетинившись и злобно рыча, а ловчие, не смея подойти ближе, кричат и издалека бросают в него копья и мечут стрелы. Так же стоял в кольце врагов Мезентий, без страха озираясь вокруг, лишь скрипя зубами, а тиррены не смели обнажить мечи и первыми напасть на него, хоть и кипела в их сердцах справедливая жажда мести.

Но вот Мезентий увидел среди них Акрона, грека, что бежал из древнего Корита, не допев гимна Гименею: среди смятенного войска тот блистал пурпуром гребня на шлеме и расшитым плащом – подарком брошенной невесты. Словно лев, что, голодный, рыскал по полям и вдруг завидел проворную серну или высокие рога оленя, бросается к добыче, подняв гриву и страшно разинув пасть, наваливается на неё и терзает, погружая клыки в тёплую кровь, – так же Мезентий кинулся на Акрона, тот рухнул, и пятки его в предсмертной судороге забились о землю, и поток чёрной крови окрасил обломки копья.

Увидев это, Ород бросился в бегство, но Мезентий счёл недостойным метнуть копьё ему вслед и поразить беззащитную спину, вместо этого он обогнал беглеца и сошёлся с ним лицом к лицу, чтобы не хитростью, а отвагой и мощью одолеть тиррена. Повергнув врага на землю, он наступил ему на грудь и, глубже вгоняя копьё в умирающего, сказал:

– Соратники! Вот лежит Ород, славный воин!

Тогда раздался в ответ победный клич рутулов, но вдруг умирающий поднял голову и сказал:

– Что ж, победитель, недолго тебе торжествовать и недолго ждать возмездия! Та же судьба ждёт тебя, и на той же земле скоро лежать тебе рядом со мной!

Мезентий же в гневе, ухмыляясь, отвечал:

– Умри же сейчас, а обо мне позаботится всемогущий Отец людей и богов!

И с этими словами он вырвал из раны копьё, и тут же железный сон смежил веки Орода, навеки укрыв его вечной тьмой.

Кедик убил Альката, Сакратор – Гидаспа. Парфения и бесстрашного силача Орса сразил Рапон. Эрихет, сын Ликаона, и Клоний пали от руки Мессапа, что оставил коня, чтобы с ними, пешими, сразиться пешим. Валер, славный отпрыск славного рода, поверг в прах ликийца Агиса. Фрония убил Салий, а Салия – искусно владевший копьём Неакл.

То одна, то другая сторона брала верх, и Марс поровну делил потери между сражающимися – воины умирали, но никто не хотел уступить, и ни один не помышлял о бегстве. Боги же с жалостью смотрели на них с высоких небес, и тяжко было им видеть пустой гнев и тщетные страдания смертных. Царственная Юнона и златокудрая Венера молча смотрели на поле боя, по которому меж враждующих толп рыскала Тисифона, бледная фурия, свирепая и безжалостная.

Мезентий был подобен великану Ориону, когда тот пешком пролагал себе путь сквозь морскую пучину, по плечи погрузившись в царство Нерея, или когда нёс вырванные со склонов высоких гор столетние вязы, и голова его пряталась в облаках. Под стать гиганту ростом, одетый в исполинский доспех, полон неистовой злобы, Мезентий шёл по полю боя, потрясая огромным копьём, и Эней, издали завидев его в строю рутулов, вышел ему навстречу, чтобы сразиться с великим воином.

Недвижной громадой остановился Мезентий и без страха ждал, когда герой подойдёт на расстояние полёта копья. Наконец, смерив взглядом пространство, он вскричал:

– Моя правая рука и копьё в ней – да будут моими богами! Что до доспеха, который я сниму с разбойника, я посвящу его тебе, мой сын! Ты, Лавз, будешь живым памятником отцовской победе!

С этими словами он метнул копьё, и оно, просвистев в воздухе, отскочило от щита Энея, а отскочив, вонзилось в живот Антору, что был спутником Геркулеса в его странствиях, но покинул Аргос, примкнул к Эвандру и поселился с ним в Италии. Теперь он пал, приняв за другого смертельную рану, и умирая, глядел в небеса и вспоминал небо родной Греции.

Следом бросил свое копьё благочестивый Эней, и оно, насквозь проткнув тройную медь и бычьи кожи щита, вошло Мезентию в пах. Утратив силу удара, оно лишь ранило тиррена, но кровь пролилась, и, увидев её, Эней радостно выхватил меч и пошёл вперёд, внушая ужас противнику. Тогда слёзы оросили лицо Лавза, и сыновняя любовь исторгла тяжёлый вздох из его груди. Достопамятный отрок! Если только предания старины заслуживают хоть малой веры, негоже мне умолчать о славных твоих деяниях и жестокой твоей смерти!

Шаг за шагом, теряя силы, отступал Мезентий, тяжело таща за собой щит с застрявшим в нем копьём. И когда Эней поднял меч и занёс руку для последнего удара, между ним и родителем, выйдя из рядов прочих воинов, встал Лавз и, приняв удар, сдержал напор смертоносной стали. Мезентий, прикрытый щитом сына, отступил, и вслед за ним ринулись его воины, чтобы издалека метать в Энея копья. Эней поднял свой щит, и гнев охватил его. Так иногда среди погожего летнего дня налетит вдруг чёрная туча и посыплется град – и тогда бегут с полей земледельцы, торопятся прочь пахари, и случайный прохожий спешит укрыться то ли под речным обрывом, то ли под сводом пещеры, чтобы там переждать грозу, дождаться, когда вернётся солнце, и тогда опять взяться за труды. Так и Эней под градом копий ждал, когда иссякнет смертоносный ливень, и, окликнув Лавза, так сказал ему:

– Куда спешишь ты на верную смерть? Безрассудный! Разве по силам тебе бой, на который ты вызываешься, ослеплённый сыновней любовью? Прочь с дороги!

Но Парки уже сплели последнюю нить жизни юноши – Лавз не желал отступить, и гнев Энея обрушился на него. Одним могучим ударом царь тевкров вонзил клинок в его тело, пробив лёгкий щит и разорвав тонкую, расшитую материнскими руками тунику. Струя крови пропитала одежду Лавза, и жизнь сразу покинула его тело, отлетев к манам.

А сын Анхиза, глядя в помертвевшие глаза юноши, на его вмиг побелевшие лицо и уста, протянул к нему руку и тяжело застонал от жалости, ибо вид юноши напомнил его душе о его собственном сыне и любви к нему.

– О бедный мальчик! Чем может благочестия ради Эней наградить твой высокий дух и твой подвиг? Я оставляю тебе доспех, что так радовал тебя при жизни. Твой прах я возвращаю отеческим манам, пусть позаботятся о нём те, кто должен. Одно утешение остаётся тебе в печальной смерти – не от безвестной руки принял ты её, но от руки самого великого Энея!

Так сказав, он грозным голосом подозвал медливших в стороне друзей Лавза и поднял на руки тело юноши, чьи волосы уже слиплись от крови.

А между тем отец павшего промывал свою рану в водах Тибра, прислонившись обессилевшим телом к стволу дерева. Рядом на ветке висел его медный шлем, и покоилось в траве оружие. Мезентий лежал в окружении своей дружины, голова его клонилась вниз, борода разметалась по груди, и, задыхаясь, он то и дело спрашивал о сыне и слал гонцов, чтобы вернуть его. А друзья с громкими стенаниями уже несли Лавза, высоко подняв на щите тело с зиявшей на груди огромной раной. Издали услышав стенания и предчувствуя горе, Мезентий осыпал пеплом седины и воздел руки к небу. Прильнув к бездыханному телу, он стал рыдать:

– О сын мой! Разве так сильна во мне жажда жизни, чтобы я мог подставить тебя под назначенный мне удар и дать тебе погибнуть вместо меня? Или твоя рана спасёт меня и твоя смерть должна подарить жизнь мне, несчастному? Но нет, лишь теперь смерть подступила ко мне, лишь теперь я поистине ранен!

О дитя моё! – бился в рыданиях Мезентий. – Какими только преступлениями не запятнал я имя нашего рода! Ненавидимый всеми, я был изгнан с престола своего отца и дедов, и, если должен был я понести заслуженную кару перед лицом сограждан, пусть бы я сам был наказан любой самой жестокой казнью! Но что это, я до сих пор среди людей и вижу белый свет? Всё ещё я не распрощался с постылой жизнью? Что ж, пора распрощаться!