В ярости Юнона прервала речь Венеры и сказала:
– Зачем вынуждаешь ты меня прервать молчание и дать волю моей скорби? Кто из богов или смертных заставил Энея затеять войну? Кто надоумил затеять вражду с царём Латином? Пусть по велению рока стремился он в италийские земли, наслушавшись безумных речей Кассандры, – но я ли заставила его покинуть спутников, вверить свою жизнь ветрам и речным течениям, а лагерь и войско оставить на попечение малолетнего сына? Я ли надоумила его подстрекать мирные народы к войне и добиваться союза с тирренским царём? Кто из богов повинен в нынешних бедах? Или это моя жестокая власть наслала их на него? Нет, ни при чём тут ни Юнона, ни легкокрылая Ирида!
Значит, – продолжала Юнона, – лишь Турн здесь преступник? Потомок Пилумна и сын Венилии, бога и нимфы, повинен в том, что охраняет свою отчизну и с огнём идёт на стены новой Трои? Зато троянцы вправе вторгаться в чужие земли, захватывать пашни, грабить дома и уводить невест? Могут кротко молить о мире и грузить оружие на корабли?
Ты, – сказала она Венере, – могла спасти Энея от гнева ахейцев, укрыв сына завесой тумана и облаками, ты могла превратить его корабли в морских нимф – так почему же я не могу помогать италийцам? Эней вдали и не ведает о беде – пусть не ведает дальше! У тебя есть храм в киприйском Аматусе, есть острова Пафос и Кифера, есть чертоги Иды – зачем же ты искушаешь суровые сердца племён, чьи города всегда готовы к войне? Разве я хотела повергнуть во прах фригийскую мощь? Кто предал троянцев мести ахейцев? Кто был причиной того, что Европа и Азия поднялись друг на друга войной? Не ты ли помогла обольстителю взять приступом Спарту? Не ты ли дала ему оружие? И не ты ли, разжёгши страсть и вожделение, взлелеяла войну? Вот когда надо было подумать о своих потомках – а теперь поздно браниться и бросаться напрасными упрёками!
Так говорила Юнона, и боги, слушая спор, роптали, склоняясь то на сторону Венеры, то на сторону дочери Сатурна. Так шумят первые порывы ветра в ветвях высоких деревьев, возвещая приближение бури. И тогда всемогущий Отец, повелитель неба и земли, стал говорить, и, внемля ему, смолкли в звёздном чертоге небожители, затихли глубины земли и небесные выси, стихли Зефиры и улеглись на море волны.
– Слушайте же мою волю! Если нельзя связать союзом авзонийцев и тевкров и если нельзя остановить раздор между богинями – отныне рутул и троянец будут равны для меня, какие бы надежды ни питали они раньше и какая бы судьба ни была им обещана! Добрый ли случай дал италам осадить лагерь пришельцев, ложные ли пророчества ввели тевкров в заблуждение – я не подам руки помощи ни тем ни другим. Пусть каждый измерит меру горя и счастья – Юпитер будет для всех одинаков! Да свершится судьба!
Так сказал Юпитер и поклялся чёрными водами Стикса, его кипящей смолой и пропастью берегов. Олимп задрожал, потрясённый движением десницы Громовержца. Юпитер встал с золотого престола, и притихшие боги проводили его до порога.
Уже горели стены троянского лагеря, и рутулы подступали к воротам, истребляя последних защитников. И некуда было бежать осаждённым тевкрам, запертым в кольце осады. Редким строем стояли они по стенам и на высоких башнях, не в силах сдержать натиска. В первых рядах стояли Азий, сын Имбраса, Тимет, сын Гикетаона, два Ассарака и престарелый Кастор с Тимбридом. Меж ними были в строю два брата царя Сарпедона, Клар и Тимон, пришедшие к Энею с гор Ликии, и рядом поднимал на могучих плечах огромный валун Акмон из Лирнесса, ростом равный отцу своему Клитию и брату Мнесфею. Одни катили на врагов камни, другие метали копья, третьи бросали огонь или посылали с тугой тетивы стрелы.
Блистал в строю Асканий. Опекаем самой Венерой, благородный дарданский отрок был подобен самоцвету, что горит меж звеньев обвивающей шею золотой цепи, или слоновой кости, с дивным искусством оправленной в чёрное дерево. Сын Энея стоял с непокрытой головой, лишь тонкий золотой обруч прижимал его вольно падающие на плечи кудри.
Был там и Исмар, рождённый в Меонии, где мужи пашут тучные нивы, орошаемые золотоносным Пактолом. Ядовитыми стрелами сеял он среди врагов смертельные раны. Был и Мнесфей, что только что стяжал великую славу, прогнав из лагеря проникшего за стену Турна. Был и Капис – воин, кому суждено было основать в Кампании город и дать ему своё имя.
Так до глубокой ночи шла беспощадная битва у стен лагеря, а Эней между тем на кораблях рассекал морские волны. Ибо когда, покинув Эвандра, он прибыл в лагерь этрусков, там он предстал перед царём Тархоном и, назвав ему своё имя и свой род, рассказал ему всё – с чем пришёл он, какие вести принёс, какое войско собрал нечестивый Мезентий и как полнится яростью надменный Турн. Наконец, напомнив, что судьбы людей пребывают во власти богов, он смиренной мольбой закончил свою речь, и Тархон, не медля ни мгновения, заключил с ним союз.
Тогда, свободный от рокового запрета, лидийский народ взошёл на корабли, вверив, как и велело пророчество, свою судьбу вождю-чужестранцу. Корабль Энея шёл впереди под парусом с вытканной на нём великой Идой, а на носу у него стояли фригийские львы. Здесь сидел великий Эней, размышляя о превратностях войны, а по левую руку от него Паллант расспрашивал вождя о путеводных ночных светилах и обо всём, что довелось ему испытать на земле и на море.
Ныне, о музы, настежь раскройте врата Геликона! Воспойте мужей, что с этрусских берегов отправились вслед за Энеем! Поведайте, кто снарядил корабли и отправился на бой!
Впереди, на окованном медью «Тигре», шёл Массик. Тысячу юношей из Козы и Клузия вёл он за собой, и у каждого за спиной был смертоносный лук и колчан, полный лёгких стрел.
Рядом с ним шёл грозный Абант. Пышными доспехами блистали его воины, и на корме корабля сиял позолоченный Аполлон. Шесть сотен отважных и опытных в битвах мужей шли с ним из родной Популонии и три сотни – с Ильвы, острова, в чьих нескудеющих недрах родится халибская сталь.
Третьим шёл Азил, жрец и толкователь воли бессмертных, кому ведомы были и отвёрстые внутренности жертвенных животных, и движения светил, и полёт небесных птиц, и зарницы вещих молний. Грозен был его отряд – тысячу копий дала ему под начало Пиза, основанная в Этрусской земле пришельцами с берегов Алфиоса.
Лихой наездник Астир, одетый в пышный сверкающий доспех, вёл за собой три сотни рвущихся в битву бойцов из Кере, из древних Пирг, из туманной Грависки и с берегов Миниона.
Можно ли забыть о тебе, о Кинир, отважный вождь лигуров? Рядом с тобой вёл свой небольшой отряд Купавон, сын Кикна, чью голову в память об отце и его несчастной любви украшали белые лебединые перья. Ибо когда погиб прекрасный Фаэтон, сёстры его обратились в плачущие тополя, а Кикн под их сенью пел, скорбя об утраченном возлюбленном. Так он утишал скорбь Музой и вдруг, будто старец сединами, покрылся мягкими перьями и, обратившись лебедем, взмыл над долиной к звёздам, продолжая свою протяжную песню. Ныне сын его с отрядом храбрых друзей плыл по морю. Вздымались над водой вёсла, с носа корабля глядел вперёд огромный кентавр, и длинная борозда тянулась по воде за кормой.
Следом вёл свой отряд Окн, сын Тиберина и вещей провидицы Манто. Тебе, Мантуя, даровал он и стены, и имя своей матери. Ибо от разных племён происходят, Мантуя, твои предки, и три народа по четыре общины в каждом живут под твоей сенью, но сила твоя – от крови этрусков. Пятьсот воинов выслала ты на битву с Мезентием, и на корме корабля, увенчанный венком из речного тростника, стоял Минкий, речной бог, сын озёрного бога Бенака.
Ещё сотня вёсел вздымалась над водой с корабля могучего Авлеста. Беломраморной пеной вскипала морская гладь за его кормой, а на носу могучий Тритон пугал просторы, трубя в рог из раковины. Плечи и голова его поднималась над водой, будто у пловца, тело кончалось рыбьим хвостом, и пенная волна разбивалась о грудь получеловека.
Лучшие вожди и отборные воины шли на помощь Трое, тридцать кораблей медными носами рассекали солёные волны.
