Эвриал не отставал от друга. Словно голодный лев, что мечется по полной овчарне и хватает окровавленной пастью беззащитный скот, – так же он сеял смерть, без счёта разя безымянных воинов. Он зарезал Абариса, Фада, Гербеза и Рету. Рета один среди всех не спал и, видя всё, в страхе укрылся за огромным кратером. Но стоило ему приподняться, Эвриал вонзил ему в грудь клинок по рукоять, а когда выдернул его, умирающий Рета стал изрыгать из себя кровь вперемешку с вином.

Увлечённый убийством, Эвриал стал красться дальше, к стану Мессапа, где догорал в кострах последний хворост и в ночной тишине лишь щипали траву кони. Видя, что друг сверх меры увлёкся жаждой мести, Нис окликнул Эвриала:

– Остановись! Рассвет уже близко! Путь расчищен, довольно на сегодня смертей!

Тогда друзья оставили снятые с врагов доспехи литого серебра, оставили роскошные ковры и драгоценные чаши. Лишь пышный шлем, взятый у спящего Мессапа, да украшенный золотом пояс поверженного Рамнета взял себе Эвриал. Тот пояс щедрый Кедик в знак дружбы послал тибуртинскому Ремулу, а Ремул завещал его внуку. Эвриалу пришлись впору и пояс, и шлем – увы, недолго ему пришлось носить их!

Друзья покинули лагерь и спешили укрыться в лесах, а в это время по дороге шёл конный отряд, посланный к Турну от оставшегося на равнине войска. Триста всадников скакали во главе с Волькентом, приближаясь к стенам троянцев, и вдруг увидели, как влево с тропы свернули два воина. То трофейный шлем выдал беспечного Эвриала, блеснув в рассветных лучах начищенной медью. Волькент, встревоженный встречей, окликнул юношей:

– Стойте! Кто вы и куда спешите с оружием в руках?

Не сказав в ответ ни слова, друзья устремились в лес, надеясь скрыться во тьме, и тогда всадники рассыпались по тропам, стремясь перерезать пути и окружить беглецов. Был тот лес велик и дремуч, и в его чёрных дебрях, в гуще колючих кустов, в непролазных чащах терновника не было видно просвета, тропа мерцала и петляла во тьме. Мрак густой листвы, тяжесть добычи и смятенная душа не давали бежать сбившемуся с пути Эвриалу. Не зная о том, Нис ушёл вперёд, ускользнул от врагов и уже достиг озёр, что ныне зовутся Альбанскими. Только тогда он замедлил шаг, оглянулся и, не увидев друга, вскричал:

– Несчастный Эвриал! Где я потерял тебя? Где найду тебя в этом лесу среди запутанных и тёмных троп!

Не медля ни мгновения, по своим же следам поспешил Нис обратно, пробираясь в тишине леса, и скоро услышал топот копыт и громкие крики врагов. Вот наконец он увидел Эвриала. Напрасно тот отбивался от целого отряда – коварные лесные тропы, ночной мрак и душевное смятение предали юношу в руки рутулов. Как быть? Напасть на отряд и с оружием в руках отбить друга? Но хватит ли сил? Или устремиться в гущу врагов прямиком на мечи, чтобы самому погибнуть вместе с ним?

Тогда Нис замахнулся копьём и, обратив взор к Луне, так взмолился:

– О дочь Латоны! Ты, что взираешь на нас с небес! Владычица рощ и краса многозвёздного неба! Отец мой Гиртак не раз приносил жертвы на твои алтари, и сам я не одну лесную добычу повесил у дверей твоего храма! Дай же мне расстроить ряды врагов, направь мою руку!

Откинувшись всем телом, он бросил первое копьё. Рассекая на лету мрак ночи, оно стремительно полетело вперёд, впилось в спину Сульмону и сломалось, навылет пробив ему грудь. Свалившись с седла, всадник захлебнулся кровью, и долго ещё хрипение сотрясало холодеющую грудь. В страхе рутулы стали озираться по сторонам, а Нис, ободрённый успехом, тут же метнул от правого уха второе копьё. С тихим шипением рассекло оно воздух и вошло в череп Тагу, пронзив оба виска и застыв в мозгу. Волькент в ярости рыскал по кругу, но не мог найти метателя копий, не зная, за кем мчаться в погоню и с кем сражаться.

– Ты один своей кровью заплатишь мне за двоих! – вскричал он в гневе, кинулся к пленному Эвриалу и занёс над ним обнажённый меч.

Тогда Нис, теряя разум от страха за друга, вышел из ночного мрака и крикнул Волькенту:

– Я здесь! Разите меня! Я во всём виноват! Без меня не отважился бы он на дерзкую вылазку, в том клянусь я небом и звёздами! Вся его вина в том, что он слишком любил несчастного друга!

Так он кричал, но острый меч уже с силой пронзил белоснежную грудь, кровь залила прекрасное тело, и Эвриал поник, бессильно склонив голову к плечу. Так никнет к земле пурпурный цветок, срезанный проходящим плугом, так склоняют свои головки бессильные маки под напором осеннего ливня. Обезумев от горя, Нис бросился в гущу врагов. Сквозь толпу он рвался к Волькенту, лишь его одного он видел, хотя всё плотнее и плотнее обступали его враги. Не глядя на них, он напирал вперёд, вращая вокруг себя меч, пока молниеносным движением не погрузил его в глотку ненавистного рутула, исторгнув душу из кричащего тела, и после сразу же сам, сражённый ударом, пал на бездыханное тело друга, и смерть своим покоем осенила обоих.

Пропой же, песнь моя, славу блаженным друзьям! Покуда нерушимым Капитолийским холмом правят потомки Энея, покуда власть над миром вручена Риму, память о вас будет жить в веках!

Одержав верх над Нисом и Эвриалом и вновь завладев их трофеями, рутулы с плачем несли в лагерь бездыханное тело Волькента, а в лагере уже горестно оплакивали Рамнета, Серрана, Нуму и многих других убитых в ночи вождей. Толпа теснилась вкруг убитых и возле тех, кто умирал от ран, на дымящейся свежей кровью траве и меж вскипающих алой пеной ручьев, и все узнали лучезарный шлем Мессапа и наборный пояс Рамнета, что были отбиты такой дорогой ценой.

Между тем Аврора взошла со своего шафранного ложа и пролила на землю первые лучи. Прогнав с просторов тени, взошло солнце, и Турн стал поднимать на битву вождей, и каждый собирал свои закованные в медь войска. Весть о ночном побоище пронеслась по рядам, распалив гнев в сердцах рутулов, и вот они – страшное зрелище! – подняли на пики головы юных друзей и толпой поспешили к лагерю тевкров.

Готовые дать отпор италийцам, энеады уже стояли на стенах, охраняя рвы. С высоких башен они увидели вздёрнутые на копья истекающие чёрной кровью головы, и сердца их исполнились скорби. И тут же жестокая Молва, вестница горя, расправила крылья, понеслась по трепещущему лагерю и настигла мать Эвриала. Спицы выпали из ослабевших рук, пряжа покатилась, кружась, а несчастная мать стала вопить и рвать на себе волосы. Обезумев, она помчалась по лагерю к валу и ворвалась в первый ряд воинов, позабыв о вражеских копьях. Плач её полетел к небесам:

– Ты ли это, сын мой? Ты ли это, отрада моей старости? И ты, жестокий, оставил меня в одиночестве! И бедная мать не могла последним словом напутствовать сына, уходящего на верную смерть! В чужих полях ты станешь добычей птиц и италийских псов, и мать не положит тебя на погребальный костёр, не закроет тебе глаз и не омоет твои раны! Не дано мне укутать тебя в плащ, который я днём и ночью ткала для тебя, усердным трудом облегчая тяготы старческих лет! Где мне искать тебя? Как собрать рассечённое тело? Лишь эта голова – твой последний привет! Для этого ли я скиталась вместе с тобой по морям?

О, если знакома вам жалость, – стонала она, – направьте в меня свои копья, рутулы! Убейте меня первой! Или ты, всемогущий Отец богов, порази ненавистное тело и низвергни мою душу в Тартар, чтобы хоть так оборвалась эта жестокая жизнь!

Плач матери потряс души, стон прошёл по рядам тевкров, и печаль надломила силы мужей, что готовились к битве. Юный Асканий не мог сдержать громких рыданий. По знаку Илионея Актор с Идеем подхватили ту, что сеяла скорбь, и на руках унесли в дом.

Громко и грозно пропела в отдалении труба, и тут же вслед за ней поднялся к небесам воинственный клич. Вот, сомкнув щиты черепахой, италийцы пошли на приступ. Тщетно пытались они завалить рвы и прорваться за высокий вал, тщетно искали подступов к стенам и лезли по лестницам там, где ряды защитников были реже. Потомки Дардана обрушили на них ливень из стрел и копий – многие годы вели они войну, и им не внове было отражать приступ. Тяжёлые каменные глыбы покатились со стен на сомкнутые щиты, и, как ни был крепок строй врага, одна громада, упав с высоты, прорвала его, сломала щиты и множество воинов мёртвыми повергла наземь. Не смея более идти на приступ, рутулы стали издалека осыпать защитников стрелами.