– Не Дарета, но лучшую жертву принёс я тебе, Эрикс! Теперь, после этой победы, я расстанусь со своим искусством!

Следом Эней призвал тех, кто хотел состязаться в стрельбе, показав свою меткость. Назначив стрелкам награды, своей могучей рукой он поставил на земле взятую с корабля Сергеста мачту, к вершине которой на тонкой бечёвке была привязана голубка, чтобы в эту живую мишень направляли свои стрелы соперники.

Вот стрелки собрались, и жребии были опущены в медный шлем. Под одобрительный ропот толпы вынимали свои жребии стрелки. Первым выпал черёд Гиппокоонту, сыну Гертака. Следом вынул свой жребий Мнесфей, что только что был увенчан оливой в состязании гребцов. Третья очередь досталась Эвритиону, брату того Пандара, что велением богов нарушил перемирие под Троей, когда с тетивы его сорвалась стрела в ряды ахейского войска. Последнее имя осталось в шлеме – Акеста, что сам среди юношей решил испробовать свои старые силы.

Могучими руками стрелки изогнули свои луки, и каждый достал из колчана по стреле. Первой с запевшей, как струна, тетивы слетела стрела Гиппокоонта и, пронзив воздух в быстром полёте, глубоко вонзилась в вершину мачты. Ствол вздрогнул, голубка на его вершине в испуге встрепенулась, и толпа огласила долину рукоплесканием. Следом вышел Мнесфей, встал, упёршись ногами в землю, и долго целился, натянув стрелу, но всё же не смог поразить цель. Стрела его острым железом срезала льняные путы, которыми голубка была привязана к мачте, и птица тотчас взмыла, поднимаясь к родным облакам. Но Эвритион уже стоял наготове с натянутым луком. Воззвав с мольбою к брату своему Пандару, он метнул стрелу в небеса, где на воле летела голубка, и среди туч поразил её, трепетавшую крыльями. Тут же расставшись с жизнью, она пала на землю вместе с гибельной меткой стрелой.

Акест остался без победной пальмы, но всё же наугад метнул свою стрелу в вышину, и тогда было явлено собравшимся чудо, что сулило многие беды. Грядущие события доказали это, но пророческий смысл чуда открылся толкователям слишком поздно. Летя меж прозрачных облаков, стрела Акеста загорелась и, оставив за собой пламенный след, растаяла в воздухе лёгким дымом. Так иногда сорванные с небосвода звёзды несутся вниз, оставляя за собой огненные хвосты.

Словно громом поражённые, стояли в молчании тринакрийские мужи и в страхе молились богам. Лишь Эней не просил богов отвратить зловещей приметы. Ликуя, он обнял Акеста и осыпал его дарами, так говоря ему:

– Великий повелитель Олимпа послал нам это знамение, чтобы тебя первого одарил я, так прими же мой дар, отец! Наградой тебе будет кратер покойного Анхиза. Горящий яркими самоцветами, драгоценный этот сосуд когда-то был поднесён ему фракийцем Киссеем на память и в залог нерушимой дружбы.

Сказав так, он увенчал главу старца лавром и объявил Акеста первым среди победителей, и Эвритион ничуть не завидовал этой почести. Свои дары получили и он, и тот, кто срезал льняную нить, и тот, чья стрела пронзила высокую мачту.

Едва завершилось состязание, Эней шепнул Эпитиду, что был воспитателем малолетнего Юла:

– Ступай к сыну и скажи ему: если готов он к конным ристаниям и отряд мальчиков построен, пусть выводит его и покажет себя, чествуя деда.

Толпе, рассевшейся на траве, он велел разойтись, чтобы очистить просторное поле. И вот, радуя взгляды отцов, меж холмов выступил блистающий строй юношей. Глядя на отроков, дивился тринакрийский народ и шумел вместе с троянцами. Коротко остриженные и увенчанные венками мальчики держали по два кизиловых дротика, у каждого за спиной был лёгкий колчан, а стройные шеи обвивали золотые цепи.

Всадники были разбиты на три турмы, каждую из которых вёл юный командир. По двенадцать отроков скакали за каждым, искусно соблюдая ровный строй и не уступая друг другу умением. Первый отряд возглавлял Приам, сын Полита, наречённый в честь деда. Его мчал фригийский скакун весь в белых яблоках, с белой звездой во лбу и белой перетяжкой у бабок. Скоро род его возвысит себя в Италии. Следом ведёт свой отряд друг Аскания Атис, от кого ведут свой род Атии. Прекраснее же всех был сам Юл, гарцевавший перед третьим отрядом. Под ним был сидонский скакун, подаренный Дидоной мальчику в память о ней и в залог её любви. Под остальными же мальчиками были тринакрийские кони, что дал им Акест.

Плеском ладоней встретили дарданцы юных всадников, с радостью узнавая в мальчиках черты отцов. После того как мальчики проскакали мимо рядов зрителей, Эпитид громким голосом подал знак и оглушительно щёлкнул кнутом. Ряды разделились надвое, разъехались и повернулись друг к другу. Потом, наставив друг на друга копья, они съехались, разошлись и съехались вновь. Строй шёл против строя в подобии битвы. То одна сторона убегала и другая гналась за ней, выставив копья, а то они смыкались мирно и летели бок о бок.

Был когда-то на Критских холмах лабиринт, где меж глухими стенами сплетались в хитрый узор сотни путей и в котором никакие путеводные нити не могли помочь блуждавшим вслепую путникам. Такой лабиринт нарисовали на песке следы троянских отрядов, перепутавшись между собой в потешной битве. Словно дельфины, резвящиеся в волнах Ливийского или Карпафского моря, носились по полю мальчишки.

У древних латинян эти ристания ввёл Асканий, после того как опоясал Альба-Лонгу стенами, сам же он обучился этому искусству вместе с другой троянской молодёжью. Альбанцы завещали традицию своим внукам, а от них её взял Рим и хранит доселе как наследие прадедов. Потому и строй этот, и сами игры зовут у нас в память о предках троянскими.

В тот день коварная Фортуна вновь изменила тевкрам, ибо пока они справляли игры на могиле старца Анхиза, Юнону всё так же мучили тревога и боль, и с неба она послала к троянским кораблям Ириду. Спустившись по многоцветной дуге, подгоняемая ветрами, та быстро достигла земли и невидимой для смертных глаз прошла сквозь толпу, мимо пустых кораблей и безлюдной гавани к мысу – туда, где поодаль от всех троянские жёны собрались, чтобы в тишине оплакать Анхиза. Вновь и вновь они озирали безбрежные морские просторы и в слезах восклицали:

– О горе нам! Сколько ещё пучин предстоит одолеть нам, несчастным!

Все молили о городе, мысль о том, что скоро вновь предстоит пуститься в плавание, всех повергала в ужас.

Тогда Ирида, искушённая в злодеяниях, подошла к ним, приняв облик старой Берои, жены Дорикла, некогда славной знатностью рода и обильным потомством. Вступив в круг дарданских матерей, она так повела свою речь:

– О несчастные! Хоть и не увлекли нас на смерть руки ахейцев на родине, хоть и сохранила нам жизнь Фортуна – но сохранила, только чтобы увлечь нас на новую погибель! Седьмое лето миновало с того дня, как была разрушена Троя, семь лет носит нас по морям и землям, среди неприступных скал, и звёздный свет заменяет нам крышу над головой! Мы стремимся достичь италийского берега, но он всё убегает от нас, оставляя нас страдать среди бурных морских волн!

Здесь, – продолжала она, – жил Эрикс, наш соплеменник, здесь радушно встретил нас Акест. Кто же мешает нам здесь построить наш город? О наши понапрасну спасённые от врагов пенаты! Неужто никакой город не станет наследником Трои? Неужто никакие реки не назовём мы в память о родине Симоентом и Ксанфом? Сожжём же корабли, что сулят нам несчастье! Знайте, во сне мне явилась Кассандра и, вручив пылающий факел, рекла: «Здесь ищите Трою! Здесь воздвигайте дома!» За дело же, сёстры! Знамения не дают нам медлить! Вот стоят алтари Нептуна – сам бог даст нам и огонь, и отвагу свершить неизбежное!

Сказав так, Ирида первой схватила горящую головню и, широко размахнувшись, бросила её, наполнив сердца троянок изумлением и страхом.

Тогда старейшая из троянских жён, Пирго, своей грудью вскормившая всех Приамовых сыновей, сказала:

– Нет, не Бероя пред нами, не супруга Дорикла, рождённая в Ретейских горах. Глядите на неё: глаза её горят, речь её вдохновенна! Вслушайтесь в звук её голоса, посмотрите на лицо и на её лёгкую поступь. Я сама недавно ушла от Берои – она была больна и горько сожалела о том, что не может исполнить долг и вместе с нами пойти почтить могилу Анхиза.