Звягинцев, увидев, как начали гаснуть фонари на взлётно-посадочной полосе, вскочил с места, ошарашенно уставившись на Большакова.

— Товарищ генерал-майор, борт заходит на посадку. Что вы делаете? Они же не смогут в темноте сесть. К тому же присутствует боковой ветер. Включите огни!

— Тебя, полковник, забыл спросить, — Большаков сел к микрофону и почти зарычал, — Я сказал: «На круг!»

— Ты что, идиот? Мать твою, мы идеально заходим. Включи фонари, пока мы не гробанулись.

В голосе Бурундуковой не было ни капли паники, что настораживало. Чувствовалось зло, выплёскивалось, но при этом она была совершенно спокойна. Будто и не в воздухе находилась и управляла тяжёлым самолётом, а в ванной мылась, и он, Большаков, ей свет выключил. И она теперь волновалась, чтобы не поскользнуться в темноте. Парадокс.

Большаков даже голос понизил, но всё равно твёрдо повторил:

— На круг!

— Сука, я всё равно приземлюсь и руки переломаю так, что даже в гроб тебя в гипсе укладывать будут, — пообещала она.

Так Большакову ещё никто в жизни не угрожал. Он мог, но не ему. И при этом голос не поднялся ни на октаву. Ровный, спокойный, как будто, листая меня в ресторане, делала заказ стоящему рядом официанту.

Это окончательно вывело генерала из себя, и он почти заорал в микрофон:

— На круг!

— Ева! — раздался в динамике мужской голос, — Высота 400. Скорость 300. Я не вижу огней. Ты сможешь сесть в темноте?

И, уже не контролируя себя, Большаков стал орать, повторяя одну и ту же фразу:

— На круг! На круг! На круг!

Двери в командно-диспетчерский пункт распахнулись так, что врезались в стену.

Большаков оглянулся, а увидев на пороге полковника Черкасова, хотел было наорать на него, но за его спиной разглядел массивную фигуру генерал-майора Кеворкова Вячеслава Ервандовича, начальника седьмого управления КГБ.

— Включить огни, — рявкнул Кеворков, и когда Черкасов дёрнул тумблер, развернулся к Большакову, — Что здесь происходит, чёрт возьми⁈

— Они заходят мимо полосы, товарищ генерал-майор, чёрт, они заходят мимо полосы! — громко сказал Черкасов, всматриваясь в панорамное окно.

Кеворков остановился рядом, глядя на бортовые огни самолёта, словно зависшие над землёй в нескольких десятках метров.

Черкасов был абсолютно прав: Ту-154 находился, по крайней мере, в двух десятках метров в стороне от полосы и продолжал снижаться.

— Взлетай, взлетай! — громко проговорил Черкасов, глядя в окно. — Чёрт, они сейчас врежутся в землю!

Кеворков оглянулся на Большакова, который сидел, развалившись в кресле, с равнодушным видом разглядывая микрофон, стоящий на столе перед ним. Перевёл взгляд на динамик, из которого кричал чей-то голос:

«Высота 50! Скорость 280! Ева, мы садимся мимо полосы! Что делать⁈»

А через мгновение раздался спокойный женский голос: «Двигатели на взлёт».

Кеворков снова глянул в окно. Казалось, что самолёт продолжал приближаться к земле, но вот он задрал нос и медленно принялся набирать высоту. Прошёл с рёвом параллельно взлётной полосе и через минуту оказался за пределами видимости.

— Потрудитесь объясниться, — сказал Кеворков, оборачиваясь к Большакову. — Что всё это значит? Почему были погашены огни взлётно-посадочной полосы, когда на неё заходил интересующий нас борт?

— А на каком основании? — усмехнулся Большаков. — Здесь я имею все полномочия и отвечаю за эффективную посадку самолёта. Именно для этого и назначен.

— И всё же вам придётся потрудиться объяснить свои действия, которые идут вразрез тому, что вы только что сообщили. Вы погасили огни, создав опасный прецедент. Самолёт не упал и не взорвался только чудом, иначе и не объяснить, потому как умением пилота, зная, кто сидит за штурвалом, я признать не могу.

— Браво, — Большаков театрально хлопнул дважды в ладоши. — Вот вы сами и ответили на свой вопрос, Вячеслав Еврандович.

— Не понял? — брови Кеворкова взметнулись вверх. — Это каким же образом?

— За штурвалом находится абсолютно неуправляемый элемент, который совершенно не выполняет приказов командно-диспетчерского пункта. И если бы самолёт взорвался, это произошло бы только по вине пилота.

— Но это вы погасили огни, не дав им приземлиться! — возмущённо ответил Кеворков. — Это вы отняли у них шанс на посадку.

— Если бы я этого не сделал, сейчас весь аэродром полыхал бы разлившимся керосином, — Большаков поднялся с кресла и встал напротив своего собеседника. — Я им двести раз приказал сделать пару кругов, чтобы израсходовать излишек топлива, так как предполагаю, что вес самолёта в данный момент превышает посадочный вес. И чем это могло закончиться, объяснить более популярно?

Кеворков несколько секунд с недоверием смотрел на своего собеседника.

— Они больше двух часов в воздухе, и лишнее топливо для посадки давно израсходовано. Что вы такое говорите?

Большаков усмехнулся, внезапно вспомнив слова командира судна, с которым он вместе когда-то летал. Всегда хотелось их кому-нибудь ввернуть. Случай выдался более чем подходящий. И он с пафосом, как человек, полностью в себе уверенный, произнёс:

— Начинаешь понимать, что в самолёте много топлива, когда оно начинает гореть. У них более пяти тонн. Сделав пару кругов, они бы приземлились, имея литров пятьсот, и вот тогда была бы надежда отыскать выживших. Около ангара стоит тридцать пожарных машин и двадцать карет скорой помощи. Или вы решили, что я не подготовился к любой непредвиденной ситуации, которая могла возникнуть во время посадки? Как вы думаете, что легче тушить: пять тонн или пятьсот литров? Или вы надеетесь на мягкую посадку? Тогда огорчу вас. Абсурдно полагать, что это возможно.

Виталик схватился двумя руками за рычаги, и самолёт взревел, словно раненый зверь. Я медленно потянула штурвал на себя, чувствуя, как меня вдавливает в кресло.

— Убрать шасси!

— Шасси убрано, — тут же отозвался Виталик.

Зелёные лампочки погасли, и перед нами возникло тёмное небо без единой звёздочки. Мы словно проваливались в чёрную дыру. Неприятное ощущение, как дорога в никуда.

«Никогда бы не сел в самолёт, если бы знал, что ты должна поднять его в воздух».

Вспомнились слова старого приятеля. Но мы ведь не совсем взлетали. Самолёт уже был в воздухе, и ему всего-навсего требовалось придать ускорение. К тому же это делал борт-инженер, которому это выдалбливали в голову не один год. И раз выпустили в самостоятельное плавание, значит, посчитали его готовым к разным неприятностям.

Да, изначально растерялся, но теперь, вероятно, поверил в свои силы.

Решила подняться на 3000. Вполне подходящая высота. От неё до взлётки всего четыре минуты во время захода.

— Закрылки ноль.

— Закрылки ноль, — подтвердил Виталик.

Дала крен вправо и, увидев горящие огни аэропорта Быково, спросила:

— Слышь, инженер. Ты видишь соседний аэродром? Мне кажется, или там полоса короткая? Мы сможем там сесть, как на твою думку? Вокруг не вижу ни одного борта, значит, никому не помешаем.

— Это Быково, — замотал головой Виталик, — там полоса маленькая.

— Вижу, что небольшая, — согласилась я, — а на сколько она маленькая? Может, как-нибудь примостимся?

— Нет, нет, нет. Там 1300 или 1400 всего. Для небольших самолётов, таких как Ан-24. Нам нужно две с половиной тысячи. А в Быково выкатимся за полосу.

— Да и чёрт с ним, — не согласилась я, — полно случаев, когда самолёты выкатывались за полосу, и всё обходилось. Самолёт целый, и пассажиры живы.

— Нет, — Виталик снова замотал головой, — там через триста метров бетонные заграждения. Врежемся в них на скорости.

— Бетонные заграждения? — протянула я, — и какой идиот их там понатыкал? Не могли поставить их через километр?

— Это забор вокруг аэродрома, — пояснил Виталик.

— Да понятно, что не просто так возвели кирпичную стенку. Имею в виду, могли бы побольше места оставить вот для таких экстренных случаев.