Последний треугольник, а именно правый глаз, бровь и часть скулы, с удовольствием перенёс бы на холст какой-нибудь художник, сделав его произведением искусства. А ещё как смотрел этот глаз на меня через узкую щелку! Настороженно и злобно.

Я скосила свой взгляд в сторону, чтобы не остаться заикой от физиономии безопасника, и прошмыгнула мимо расступившихся стюардесс в кабину, мельком глянув на пилота, которого уложили в закутке тамбура на коричневое покрывало. Даже небольшую подушку подложили под голову. Куда утащили штурмана, мне было неизвестно, но здесь он точно бы не поместился, так что, скорее всего, его тоже отнесли в хвост самолёта.

Старлей явно не собирался меня отпускать просто так. Он ринулся следом и, едва мы оказались подальше от любопытных глаз, схватил меня за плечо и, развернув к себе, зашипел сквозь зубы.

Язык, вероятно, ещё не отклеился, а сказать ему хотелось многое. Вот и шипел злобно, как змея.

— Ты не могла сразу сказать? — наконец просипел он.

— Что сказать? — я сбросила его руку с плеча и стала протискиваться на своё место.

Женщины, заинтересовавшись вопросом, оглянулись обе на старлея.

— Что сказать? — повторила мой вопрос Екатерина Тихоновна.

— Что сказать, что сказать, — пробурчал старлей злобно, — чтобы мы не нервничали, могла же всё объяснить.

Наталья Валерьевна попыталась оглянуться на Екатерину Тихоновну, причём через правое плечо, вывернув голову почти на сто восемьдесят градусов. Не удалось, и она, поерзав в кресле, развернулась в другую сторону.

И что хотела увидеть на лице Екатерины Тихоновны? Полное понимание? И откуда ему там взяться, если этот дуралей сам не разобрался?

— Кто что кому объяснить? — спросила Наталья Валерьевна, снова разворачиваясь. — О чём это ты, Игорь?

Обратилась на «ты», вероятно, решив, что в нашей ситуации церемониться с именем и отчеством необязательно.

— О чём? — спросил Игорь. — О ней, конечно. Я-то должен был догадаться, когда она про женщину-пилота рассказывала. Но она так обтекаемо прошлась, попробуй распознать. И зачем, спрашивается, зачем от нас скрывать, кто она на самом деле?

Что-то часто у меня брови стали взлетать. Но нужно же быть таким придурком, чтобы поверить в мою сказочку, которую я выдала пассажирам. Им, понятно, хотелось верить, что на борту есть пилот и беспокоиться не о чем, да ещё бабулька внезапно признала во мне внучку. Но он то находился здесь, в кабине, всё время и слышал все разговоры. Как же у него мозги в сторону съехать должны были, чтобы мою ересь принять за правду?

— Да о чём ты? Можешь нормально объяснить? — снова спросила Наталья Валерьевна.

Старлей внезапно насупился, как ребёнок.

— Или вы изначально всё знали? Ну, конечно, знали, вы ведь вместе летите, — он хлопнул себя по лбу, — айкью выше, может мгновенно оценить ситуацию, принять правильное решение. Приземлимся, я рапорт подам, так и знайте.

— Что подашь? — в голосе у Натальи Валерьевны было столько изумления, что я, не удержавшись, громко хихикнула.

— Жалобу, говорит, подаст, — сообщила я громко, — коллективную в соответствующие органы.

— Да ты можешь объяснить нормально, в чём дело? — не выдержав, повысила голос Наталья Валерьевна.

— А то вы не знали, что её родная бабушка — Янина Жеймо? — с сарказмом произнёс старлей.

Я в этот момент пристёгивала ремень безопасности. Услышав последние слова «безопасника», не выдержала и, согнувшись, едва не врезалась головой в штурвал, вовремя остановилась. Но хохотом прорвало на всю кабину.

Обернулась. Увидела глаза женщин, направленные на меня, и заржала ещё громче:

— И что вы на меня смотрите? Это он сказал. — Я кивнула на старлея.

Чтобы успокоиться, а то мой смех можно было принять за истерический, во всяком случае, Наталья Валерьевна запросто могла это сделать, я перевела взгляд на инженера, который сидел в наушниках, крепко двумя руками сжимая штурвал, а потому нас и не слышал, и помахала рукой, привлекая его внимание.

Виталик оглянулся.

— Слышишь, Покрышкин, штурвал отпусти, а то ненароком сломаешь его, а он нам ещё может пригодиться.

Он кивнул и осторожно разжал пальцы.

— Мимо маршрута не прошли? — спросила я. — Следил внимательно?

Он стянул с головы наушники, но ничего не ответил, только кивнул.

— А кто-нибудь нас вызывал? — задала я ещё один вопрос.

Он опять промолчал, отрицательно качая головой в разные стороны.

— Ну и чудненько, а чего тогда раскис как барышня?

Виталик ответить не успел. Сзади раздался женский смех, похлеще моего. Женщины выяснили, что имел в виду старлей, и теперь сами сложились от хохота.

Но это им только на пользу могло пойти — расслабиться.

Мне бы и самой отдохнуть, а то начала чувствовать усталость, даже пару раз пеленой накрыло глаза. На секунду или того меньше, но мне это не понравилось. Мелькнуло в голове, что нужно было в Смоленске садиться. Там аэродром должен был быть. Военный уж точно, и полоса рассчитана на такие самолёты. Проблема только в том: не была убеждена, что это Смоленск. А определить длину полосы сверху не смогла бы. К тому же наушники молчали. Но ведь в чьей-то зональной ответственности мы находились и должны были слышать чужие переговоры, но нет, стояла полная тишина. Единственный посторонний голос был от неизвестного, который поржал от души, услышав мой голос.

Надела наушники, и сразу весёлые препирательства за спиной превратились в едва слышный бубнёж.

В глазах попрыгали звёздочки, словно блёстки, попавшие под яркий луч, и тело заломило, как в тот день, когда мы со Старым вернулись домой. Трое суток на ногах вымотали меня окончательно. Едва на ходу не отключилась, чудом добравшись до койки. Сейчас я вроде не была такой вымотанной, но и тело было не Синицыной, что следовало учитывать.

— Виталик, — обратилась я к инженеру, оттопырив один наушник, — ты так просто не сиди, гляди по сторонам, увидишь аэродром, сразу сообщи.

— А мы разве не в Москву летим? — удивлённо переспросил Виталик.

— В Москву, — подтвердила я, — но если мы сядем в другом городе, ничего плохого не будет. Дальше нас настоящие пилоты доставят.

— А-а, — ответил он, — я понял. Буду смотреть.

— Молодец, — похвалила я и хотела вызвать заместителя руководителя полётов, но в этот момент мне на плечо легла чья-то рука.

Оглянулась. Наталья Валерьевна показала мне на наушники. Я скинула их на шею и спросила:

— Что?

— Ева, скажи, ты слышала о Наталье Бехтеревой?

Надо же, какой интересный вопрос! И кому? Шестнадцатилетней девушке. И где могла Бурундуковая о Бехтеревой что-то слышать? А нигде. Это Синицына знает, что Наталья Петровна Бехтерева — единственная женщина, которая удостоилась стать дважды академиком: Академии Наук СССР и Академии медицинских наук СССР.

Свои книги Наталья Петровна пока пишет в стол, опасаясь, что коллеги не только будут над ней смеяться, но и назовут шарлатанкой. А ведь она первая, которая заявила, что жизнь после смерти существует, в том числе затронув и такой вариант, который случился со мной, а именно — путём переселения душ.

Я зачитала до дыр её «Зазеркалье», в котором она описывала загробный мир. Да и не только это, и не только в этой книге. Посвятив свою жизнь изучению мозга человека, она сделала очень много сенсационных заявлений. Невероятных, невозможных с точки зрения здравого смысла. Но утверждать, что дважды академик не дружил с головой, согласитесь, ещё глупее.

А какие дерзкие теории она выдвигала! Неудивительно, что изначально она опасалась их озвучивать, чтобы её не обвинили в ненаучном подходе.

Сейчас, в 1977 году, она ещё помалкивает и никаких откровенных заявлений не делает. Но где гарантия, что КГБ не протянуло к ней свои ручки и не изучает внимательно её статьи? Или вообще, кто может утверждать, что Наталья Петровна не преподаёт лекции под грифом «совершенно секретно»? И, возможно, её книги потому и увидели свет только в начале девяностых.