— С тобой разговариваю. И что ты заладил каждое предложение начинать: «6715»? Я знаю, что мой рейс 6715, и не обязательно каждый раз мне об этом напоминать.

— 6715. Что с командиром воздушного судна? — продолжил он, словно и не услышал, что я ему ответила.

Ну и с кем я разговаривала? Сомнительно, что с авиадиспетчером. Не иначе контора подсоединилась после сообщения от старлея. Да хоть чёрт с рогами! Дали бы направление, а потом и болтали на неопределённые темы.

— Спит. Второй пилот ему что-то вколол, и, кстати, на борту несколько врачей имеется, и все они пришли к выводу, что командиру и штурману срочно нужна медицинская помощь, а иначе они дадут дуба и даже не будут знать, от чего коньки отбросили. И сразу скажу, потому как вижу твой следующий вопрос: второй пилот трубочку тоже не возьмёт, — я отмахнулась в очередной раз от Натальи Валерьевны, которая всеми силами пыталась привлечь моё внимание. — Он уже склеил ласты, лежит в хвосте самолёта и не дышит.

Пауза продлилась не меньше минуты.

— 6715. А кто тогда в данный момент управляет самолётом?

«Вот ты тупой, сука!» — чуть не ляпнула ему в ответ, но как прикажете с ним разговаривать? Я ему про Ивана, он мне — про болвана.

— Я управляю, — едва сдерживаясь, ответила я, — потому как выяснилось, единственная на борту, кто имеет навыки пилотирования. И давай закончим играть в загадки. За штурвалом буду я до полной посадки самолёта. Я ясно выражаюсь?

В этот момент я едва не поверила в то, что барон Мюнхгаузен существует на самом деле. Облака, словно кто-то веником разогнал в разные стороны, и я увидела вдали огни большого города.

Возможно, Москва сверху должна выглядеть более объёмно, но это в XXI веке, а в 77-м году, может, и была такой. Ещё бы отыскать Внуково или Домодедово. И диспетчер бы не задавал дурацкого вопроса: «Куда мы летим?», а завёл бы нас на полосу. Если он диспетчер.

Да и снижаться нужно в таком случае. Вот только одна проблема: около аэропорта всегда много самолётов, и на посадку заходят по очереди. Это не симулятор. Там снизился — и перед тобой сразу аэродром, и никакой очереди. Ты первый и единственный, и заход по прямой, потому как и взлётка перед тобой возникает из ниоткуда. Возможно, имеются симуляторы и другого плана, но мне с ними сталкиваться не приходилось.

А что будет, если я начну заходить ещё с кем-то или на встречу попрёт какой-то борт? Как говорил персонаж Милы Йовович в «Пятом элементе»: будет большой бадабум.

— Справа прошли большой город, — оглянувшись, сказал Виталик.

— И впереди большой, — добавила я. — Слышь, Чапаев, ты можешь разогнать самолёты в разные стороны, чтобы я пошла на снижение? Впереди наблюдаю город, и, честно говоря, мне бы хотелось оказаться на земле.

Майор Коротков перевёл взгляд на полковника Звягинцева и отключил рацию.

— Справа у них Смоленск, а прямо, я так понимаю, наблюдают Витебск. И, судя по разговору, в Стокгольм никто из них не торопится. Похоже, они действительно просто сбились с курса, но как разговаривать с этой ненормальной, ума не приложу. Она в самом деле сможет посадить самолёт?

Полковник ответить не успел. В динамиках раздался мужской голос:

«Ева, у нас курс 290. Мы летим на запад!»

«В смысле на запад? Каким образом? Ах ты ж чёрт! Мы когда витки по спирали накручивали, тогда и сбились. Самолёт вышел из пике, и дальше мы пошли по прямой. То-то навигатор хрень показывает вместо маршрута. Боцман, блин! Ну ладно, я первый раз в кабине, но ты должен был заметить, что мы летим неизвестно куда. Что это тогда перед нами? Если Витебск, то справа Смоленск?»

«Я рацию делал», — попытался откреститься от обвинений мужской голос.

— Как она определилась с местоположением быстро, — задумчиво проговорил Звягинцев, — почти мгновенно. Словно летала по этой трассе не один раз и наблюдает на земле знакомые ориентиры.

— Рацию он делал, Чиполлино. Слышь, Чапаев, умный, да? Вместо того чтобы двести раз спрашивать, куда мы летим, лучше бы сориентировал и сообщил, что самолёт держит курс в жопу Европы. Давай отвечай, диспетчер недоделанный! У меня высота 6800. Я даю крен налево пять градусов и разворачиваюсь до курса 90. Так и пойду, пока не наткнусь на свой маршрут. Хочешь и дальше играть в молчанку — можешь продолжать, но с тобой или без тебя я посажу эту грёбаную железяку. Просто с тобой было бы легче. У любого аэропорта куча самолётов. Представляешь, что будет, когда я пойду на посадку без очереди? А если ты и дальше будешь мне палки в колёса вставлять, клянусь, я найду тебя и ноги вырву.

«Так может быть, в Витебске сядем, раз он перед нами? Зачем ещё куда-то лететь?» — спросил женский голос.

«Нет, не сядем, там взлётка грунтовая. Маленькие самолёты садятся. Я на Ан-24 летал в Витебск. Новый аэропорт строится, но в каком состоянии полоса, не знаю. Да и кто нам включит посадочные огни?» — ответил тот, которого называли то боцман, то Чиполлино.

«А Смоленск? Тот, что мы пролетели? Если развернуться и сесть?» — снова спросил женский голос.

«А про Смоленск я не знаю. Я туда не летал. Да и вообще, мы не можем утверждать, что впереди Витебск, а справа Смоленск. А вдруг это просто разросшиеся посёлки? Какой величины там взлётная полоса? ТУ-154 — большой самолёт. Нам нужна длинная. А учитывая, кто у нас пилот, нам нужна очень длинная. Хотя бы 2500 метров».

«А ещё лучше — десять километров», — сказала та, которую звали Ева.

Звягинцев кивнул Майору Короткову и сам сел на его место.

— С вами говорит заместитель руководителя полётов. Убедительная просьба: в конце каждой фразы называйте номер своего рейса во избежание путаницы с другими бортами. Говорите короткими фразами. Ко мне так же, во избежание путаницы, обращайтесь каждый раз: КДП1.

«Ну наконец-то. Хоть одно доброе слово за сегодня, — обрадовалась я, услышав чёткий командирский голос. — Даже захотелось сказать: 'Настоящий полковник». Вспомнила наставление и сказала:

— КДП1. Крен пять градусов влево, иду на разворот, пока не выйду на курс 90. Высота 6800, — и, вздохнув, добавила: — 6715.

— 6715, понял вас. Выполняйте разворот до курса 90. Высоту не меняйте. КДП1.

Но и стало ясно. Типа разговора по рации: приём, отбой. Только наш отбой, вероятно, был потерян благодаря второму пилоту.

Можно было крен и больше дать, конечно, чтобы быстрее завершить разворот, но, честно говоря, после сваливания на крыло и орущей сигнализации такое желание отсутствовало напрочь. Лишние 50–60 километров на юг особой погоды не должны были сделать, и до Москвы добраться можно будет за какой-то час. Только на маршрут выйти. А там нас зам замом уж точно ориентировать начнёт.

Оторвать руку от штурвала не решилась, чтобы показать кулак горе-инженеру, но, дай Бог, приземлимся, и решила, что обязательно выдам волшебный пендель. На всякий случай, чтобы не забыл, как дочку назвать.

Прошло около пяти минут или около того. Виталик сообщил, что курс 90, и я с облегчением вернула штурвал в исходное положение, после чего поочерёдно стала сжимать и разжимать пальцы. И на всякий случай доложила:

— КДП1. Курс 90. Высота 6800. 6715.

— Как думаешь, она действительно сможет посадить 154? — спросил генерал у Звягинцева, когда тот отключил рацию. — Настроена решительно, но её слова: «Впервые сижу в кабине самолёта», особого энтузиазма не добавляют.

— Не знаю, — покачал головой полковник и перевёл взгляд на планшетиста, который, стоя за стеклом, наносил координаты самолёта в зеркальном отражении. — Судя по всему, борт действительно пошёл на разворот. Но отправлять на Москву лайнер, которым управляет несовершеннолетняя девчонка, я бы не рискнул. Пусть садится здесь, к тому же к ней появилось очень много вопросов.

— Я не о том, — возразил генерал.