В длинный черный грузовик поднимались люди Нимио Кадены, лезли с шутками и вскриками, будто вздохами нетерпения, и искали себе место под драным полотняным тентом в кузове: жидкие водянистые глаза, красные зрачки, облизывавшие губы языки, почерневшие зубы. Кто-то устраивался на деревянном полу, кто-то предпочел остаться на ногах, при этом все, как и их главарь, вооружены револьверами и пистолетами, ножами и мачете — орудиями убийства, спрятанными под мышкой, ближе к горячему сердцу. Такое снаряжение стало следствием уверенности команданте в том, что Цезарь Сантакрус непременно будет на вечеринке со своими лучшими людьми, да и у магистрата телохранители имеются. Это был тактический прием, но вместе с тем — безумие.

Еще не рассвело; заря еще только собиралась проклюнуться, и ночь была чернильно-черна. Ледяной ветер раскачивал брезент тента, вздувал его, трепал по ветру, словно флаг. Вокруг Нимио Кадены сгрудились Доктор М., Клещ и Мордоручка. Красотка, Сансвин и Шкварка сели в кабину вместе с тем же водителем, что крутил баранку попавшего в аварию фургона, — именно он хорошо знал, в какой района города и к какому дому они направлялись. Вновь прибывшие, те, что были в плащах и шляпах, знали только Нимио Кадену и только его признавали. Их было человек двенадцать — пятнадцать; одни в пути курили, сидя на корточках, другие растянулись на полу, подложив под голову руки и надеясь компенсировать недосып. Кто-то, сев рядом друг с другом, переговаривался, но в конце концов в кузове воцарился козлиный голос Нимио Кадены; его блеяние пробивалось сквозь грохот грузовика, ковылявшего по грунтовой дороге к шоссе.

— Это напоминает мне тот раз в Сан-Мартине, — многозначительно начал Нимио. — Там нас ждало семь кроваток и семь женщин на них — на спинке, без одеяла. — Слушатели начали скалиться. — Перепугались, бедняжки, и не зря; две были дочками алькальда, три — проститутками, одна — школьной училкой, а еще одна монашкой. — Теперь грохнул уже общий хохот, ржали все, словно хлынул поток кипящей воды. — Единственная съедобная монашка, которую мы нашли в этом монастыре среди столетних невест Христовых. Семь перед семью рядами воинов, готовых их оприходовать, сеньоры. — Еще один взрыв хохота. — А нас было человек девяносто. — Удвоенный взрыв хохота. — А мы парни страстные, томимся в очереди. И между делом помогаем себе ручками. — Команданте медленно сжимал и разжимал кулак, рот раскрылся, язык болтается. — Из семи удостоенных этой чести шесть сломались, я хотел сказать, лишились чувств, причем задолго до того, как иссякли бесконечные очереди. И только монашка выдержала всю эту свистопляску. Вся потом изошла. С белого ее одеяния капало, глаза — в потолок: можно было подумать, что она Господу молится, но нет, у нее просто крыша съехала. — В очередной раз из множества глоток вырвался хохот, будто прорвалась плотина. Сам Нимио загоготал так, что челюсть у него заходила ходуном. — А еще было дело в одном поместье, — задумчиво проговорил он. — Хозяин там оказался вроде как совсем дурачок: поставил перед входом в дом две колонны розового мрамора — римлянином хотел прикинуться. На одной колонне стоял испанский доспех, из этих, которые рыцарские, с каской, или шлемом, или полушлемом, с кольчугой и наплечниками, с нагрудником, перчатками и наколенниками, и все проржавело, а на второй колонне — высохший труп, мумия, облаченная в сутану архиепископа со всем, что положено: митрой, мантией и наперсным крестом, перстнем из чистого золота и посохом, в общем, чудесный перуанский архиепископ, святой, как было написано на табличке в пальцах скелета. Ну так вот, мы этого архиепископа с рыцарем заставили на пару отплясывать мапале[30], пока они на мелкие кусочки не разлетелись: мишени из них устроили, как в тире.

— А монашка-то? — выкрикнул Мордоручка, перекрыв волны хохота. — Что с монашкой-то сталось?

— Из той прострации никому ее вывести не удалось. Тело без души.

Многие присвистнули, другие зашикали. Команданте потребовал тишины, прибавив громкости блеющему голосу, упер руки в боки.

— Вы же знаете Цезаря Сантакруса, — завопил он. — Этот боров — наша цель. Все остальное — гарниром. Как только его прирежем — все, можно пойти спать, задержки мне не нужны: ищете его, находите и — к делу. Если в процессе представится случай поразвлечься, то развлекайтесь, получайте удовольствие, но только в темпе, не дольше, чем петух кроет курочку. Но Цезарь — главная цель, не забывайте; и разделаться с ним нужно как можно быстрее. Он уже похерил наш бизнес, успел украсть у нас миллионы, удрал от нас. Держите ухо востро. Он не один. Толстяк, но скачет шустрее зайца. Теперь-то он заплатит нам по всем счетам, в том числе семьей расплатится. А ведь мы с ним партнерами были — такая вот селяви. Об одном жалею: что магистрат со мной на этом балу не побывает — ему бы понравилось: ай, Начито Кайседо, и зачем только встал ты мне поперек дороги?

Монсеньор Хавьер Идальго и его секретарь финала этого празднества избежали — Господь Бог свое стадо хранит: клирики покинули сцену ровно за минуту до прибытия грузовика смерти; они так и прыгнули в поджидавший их черный лимузин, опасаясь, что тронувшаяся умом Альма Сантакрус кинется за ними по пятам, паля из пистолета во все стороны. Кроме них спаслись также экспортер бананов Кристо Мария Веласко с дочерью Марианитой — эти двое вышли из дома вместе со священниками. Не успели они повернуть за угол, каждая пара в своем авто, как в облаке дыма, под аккомпанемент скрежета подвесок и визга тормозов, на улице появился длинный черный грузовик.

Люди в шляпах стали спрыгивать из кузова на землю, а Ирис Сармьенто подумала, что это прибыл ансамбль марьячи[31]. Этой мыслью она поделилось с Марино:

— А я и не знала, что на праздник позвали марьячи.

— Их всегда под самый конец оставляют.

Оба по-прежнему сидели в углу палисадника на низенькой каменной ограде в зарослях папоротника, которые скрывали их с головой, рядом с надувным бассейном — пухлым, подсвеченным луной дельфином. В этом уголке, в этом гнездышке любви было так тепло, что они даже не вышли провожать монсеньора. Большую часть вечера и ночи они обнимались, а к тому времени, когда зажглись звезды, уже успели пообещать друг другу небо и землю и принялись строить планы на будущее. «Первый раз в жизни хочу сына, — признался Марино Охеда, — то есть не когда-нибудь потом, а сейчас. — Он произнес это совершенно уверенно, не узнавая самого себя: — Хочу сына от женщины, которую люблю». Ирис тут же откликнулась: «Сына? Я готова. Когда угодно». Она тоже не узнавала себя, когда говорила эти слова.

Музыканты марьячи собирались перед дверью в дом. «Как странно, — подумал Марино, — ни одной гитары». Молодой человек насторожился и встал. Ведь он был постовым на этой улице.

— Хорошо бы тебе к ним выйти, Ирис, спросить, кто они и что им нужно, к кому они приехали. Наверняка они ошиблись домом. Я пойду с тобой.

Он явно был сильно обеспокоен — голос выдавал волнение. В глубине души Марино страшно ругал себя за то, что он безоружный, что то самое «жалкое ружьишко», над которым потешался дядюшка Хесус, не при нем. Запоздало раскаиваясь в своей непредусмотрительности, всю вину он возлагал на свой «безумный член»; так он, чертыхаясь, про себя и подумал: «Во всем виноват мой безумный член». Потому что несколько часов назад, увидев, как Ирис одна-одинешенька идет по вечерней улице в магазин, он решил, что совершенно некстати сейчас вешать на плечо ружье, которое всяко будет мешать ему сполна предаваться любви, и он припрятал свое оружие в сторожевой будке; будка стояла на углу, а Марино не хотел оставлять Ирис одну на то время, пока он будет бегать за стволом. «Во всем виноват мой безумный член», — повторил он про себя, заметив, как дрожат руки. Шестым чувством ощущал он опасность: эти нахмуренные, словно оплавившиеся свечи, лбы, эти перекошенные рты и рваные шляпы предполагаемых марьячи наводили его на мысль об уголовниках.