— И я не знаю, — сказала Уриэла, и обе враз засмеялась.

Но сеньора Альма вдруг резко остановилась и целую секунду не отрывала от Уриэлы наполненных слезами глаз.

— Ох, Уриэла… — Она глубоко опечалилась, и голос ее прозвучал хриплым стоном. — Если меня когда-нибудь найдут мертвой с кинжалом в спине, то это будет твоих рук дело, Уриэла.

Они уставились друг на друга. Ошарашенные этими словами. Обе. И Уриэла, и ее мать. Особенно мать, — хотя она сама только что произнесла эти слова, ей показалось, что они прозвучали вовсе не от нее, а из уст дочери. Пожав плечами, сеньора Альма мягко потянула Уриэлу за собой. Уриэла не нашлась что ответить. В голове было пусто. А ей бы очень хотелось сказать хоть что-то перед лицом необъяснимого.

В ее глазах тоже стояли слезы.

В столовой был накрыт на двадцать четыре персоны мощный стол из массива кедра, чьи кованые ножки имитировали слоновьи ноги; стол происходил из монастырской трапезной: братья-августинцы передали его магистрату в виде тайной оплаты юридических ухищрений, воспрепятствовавших тому, чтобы удаленное поместье, именуемое «Дом духовных отдохновений», нечто вроде дома отдыха для монахов, перешло в руки индейского племени и поселения Эль-Льянто, заявившего свои исконные и вековечные права на него, как и на обширные земли, на которых этот дом был воздвигнут. Предполагалось, что Начо Кайседо и Альма Сантакрус будут сидеть на противоположных торцах стола, далеко друг от друга, но сейчас место Альмы пустовало: она только что отправилась на поиски Уриэлы.

По правую руку от магистрата сидели дядюшка Лусиано, его супруга Лус и их дети, Соль и Луна, а по левую — монсеньор Хавьер Идальго, затем большая часть семьи: дядюшка Баррунто, его жена Сельмира, их сын Риго, Хосе Сансон, Огниво, Тыква, тетушки Адельфа и Эмператрис с падре Перико между ними, а также Франция, Армения и Пальмира, Обдулия Сера, Фернанда Фернандес, уже просватанные Эстер, Ана и Брунета, особы, известные как Сексилия и Уберрима, Артемио Альдана, судья Архимед Лама, все три судьи женского пола, сестрицы Барни, так называемая Курица, Пепе Сарасти и Леди Мар, Пепа Соль и Сальвадор Кантанте, а еще дружественные семьи, в числе которых Жала со все еще здравствующими дедушкой и прадедушкой, рекламный агент Роберто Смит, Кристо Мария Веласко и Марианита, его пятнадцатилетняя дочь, Юпанки Ортега, Далило Альфаро и Марилу, учителя Селио и Кавето, Роке Сан Луис и Родриго Мойа, оба Давида, суженые просватанных невест по прозванию Дживернио и Сексенио.

Дабы все эти люди насладились обедом, пришлось поставить еще один ряд стульев вокруг стола, позади первого, ведь никто не видел ничего зазорного в том, чтобы пообедать с тарелкой на коленях, лишь бы не лишить себя удовольствия слышать речи Начо Кайседо. А поскольку гостей все прибавлялось, все увеличивалось число жаждущих стать свидетелями происходящего, то потребовалась помощь Батато Армадо и Лисерио Кахи — этим гигантам пришла в голову светлая мысль принести из сада две секции подмостков для танцев, расположить их по обе стороны стола и поставить на них еще стулья, которые немедленно оказались заняты. Получилось что-то вроде маленького театра Елизаветинской эпохи, где стол играл роль сцены, а Начо Кайседо был первым актером: с минуты на минуту трагедии предстояло начаться.

Какой бы просторной ни была в этом доме столовая, яблоку здесь упасть было негде. И пока избранные наслаждались тортом с цветами бузины, который Альма аттестовала как райское блаженство, усердные официанты разносили то, что сам магистрат назвал «высокодуховными напитками, способными отдать честь только что съеденной свинке». Громкий хохот сопроводил эту сентенцию, перейдя в стадию громоподобного после второй ее половины: «И да обратятся в свинок те, кто их выпьет». За исключением монсеньора и его секретаря, которые соглашались пригубить только вино, большинство гостей склонилось к рому и водке и очень немногие — к бренди и виски; безобидные дамы пили безобидные дамские коктейли.

При появлении Альмы в сопровождении Уриэлы за столом шло обсуждение следующего вопроса: какой продукт питания был для человека наилучшим на протяжении веков. Все сходились на том, что это яйцо.

— Куриное, — уточнил Роке Сан Луис, учитель начальной школы, — потому что в принципе это могло быть и яйцо страуса.

— Или крокодилье, — обронил тот, кого именовали Сексенио.

— А может, птеродактиля, — внесла свою лепту учительница Фернандес.

— Яйцо — это яйцо, чьим бы оно ни было, — прибавила Обдулия Сера.

— Ну, не знаю, есть еще змеиные яйца, — продолжил игру учитель Мойа.

— Змеиные яйца есть нельзя, в отличие от черепашьих, — возразила Обдулия Сера.

— А что, черепашьи яйца съедобные? — ни к кому особо не обращаясь, задал вопрос дядюшка Лусиано, производитель игрушек и брат магистрата.

Глядя на дядюшку Лусиано, никто бы не подумал, что он брат магистрата, хотя по образованию он тоже был юристом, но себе на уме: предпочел оставить юриспруденцию, променяв ее на игрушки, — сначала он их изобретал, а потом продавал. У них с магистратом были общие интересы — история и политика, — а во взгляде читалась ангельская наивность; за несколько минут до появления перед сотрапезниками дымящихся тарелок он вынул из кармана игрушку собственного изобретения — оловянного троянского коня, — завел его ключиком, поставил на стол, и лошадка начала описывать круги, издавая ржание, неотличимое от дьявольских раскатов хохота. И как ему только пришло в голову выдать хохот за ржание? Это никому было не ведомо и никого не трогало: его супруга Лус не засмеялась, а дочери Соль и Луна страдальчески вздохнули, поскольку к этому времени уже все без исключения успели устать от игрушек дядюшки Лусиано — они были глупейшими; и на этот раз лошадкой никто не заинтересовался.

— Черепашьи яйца — съедобные, — сказала особа по прозвищу Курица.

— Какой изысканный разговор, — сыронизировала Альма Сантакрус, — замешенный на яйце.

Она явно была не в настроении.

Ее сильно расстроило бегство Италии — сумасбродное решение, принятое без родительского благословения. Если бы утром, когда Италия пришла сообщить им о том, что ждет ребенка, не появилась Хуана с ее сказками о мертвом Хесусе в кухне, то Альма, конечно же, взялась бы за это злосчастное дело и поставила бы Италию на место, но она понадеялась на мужа, и вот вам результат: дочь ушла из дома.

Лиссабона же ее не беспокоила. У Альмы не было желания тащить ее в столовую по двум причинам: во-первых, этой дочери уже двадцать пять лет (она уже отлично знает, что делает, да и голова у нее на плечах есть), а во-вторых, мать заметила, что та ведет спокойную беседу с Сирило Серкой за одним из самых отдаленных столиков в саду, где оба воздавали должное торту с цветами бузины. Если бы Альма вышла в сад минутой раньше и увидела, как ее дочь танцует с баритоном, изображая змею и шпагу, то она, возможно, изменила бы свое мнение. Однако сеньора Альма осталась в неведении, к тому же в сердце ее сидела и еще одна мучительная заноза: как много гостей подзуживают Начо Кайседо, чтобы он поскорее перешел к своим прорицаниям; но этот фокус с ясновидением куда лучше проворачивать в камерной обстановке; ей казалось, что супруг невольно становится посмешищем, берясь пророчествовать о самых разных вещах как этого, так и того мира. «А Уриэла мои прорицания обожает», — заявил он однажды, будто тем самым подтверждая, что осмеливается заглядывать в будущее исключительно в присутствии Уриэлы, на которую и ложится обязанность интерпретировать его пророчества и расшифровывать его бредни. Так что именно этим и воспользовалась Альма, чтобы отправиться на поиски Уриэлы и заодно подышать чистым воздухом.

Чистым воздухом?

Весь сад пропах жареным мясом.

Музыка «Угрюм-бэнда» стучала в барабанные перепонки, голос Чарриты казался мужским, хрипловатым, каким-то маслянистым; она что, поет песню дьяволу? По крайней мере, без конца его поминает: «Дьявол, дьявол, — поет, — дух-насмешник, — и снова заводит: — Дьявол, дьявол». Альма недоумевала и возмущалась: как Чаррита Лус может это петь? И как они под это танцуют? И вообще, кто такой этот черный гигант, который так извивается? А кто его партнерша? Какая бесстыдница, да ей бы лучше вообще без юбки сюда явиться, показалась бы менее голой, и как она ставит свою ногу ему между ног, этому чернокожему, — ни дать ни взять вода и пена, а музыка так и грохочет: «дьявол, дьявол», все равно как молотком по голове; счастье еще, подумалось ей, что в столовой ничего этого не слышно.