И пошла наверх, желая убедиться в гибели команданте. Если он и вправду мертв, то приказ об отходе придется отдавать ей самой, потому что на Доктора М., пьяного в стельку, рассчитывать было нельзя: его видели забавляющимся с трупами девушек.

На втором этаже Красотка опознала команданте Нимио Кадену и отнеслась к нему с презрением. Задумалась: кто эта мертвая женщина с ним рядом, не хозяйка ли дома? Похоже на то, подумала она, увидев рядом с женщиной револьвер, напоминающий игрушку, но именно он, судя по всему, и стал причиной смерти команданте; «да эта сеньора еще в большей степени кабаниха, — с искренним восхищением сказала себе Красотка, — вот бы мне самой ее прикончить!»

И отдала приказ уходить.

Доктора М. несли на руках, как мешок, повязав ему, вроде слюнявчика, клетчатую скатерть. Он что-то бормотал, как безумец, булькая словами, уподобившись римскому императору на руках своих солдат в триумфальном шествии. Несшие его соратники шутили, а он гладил их по окровавленным головам и даже обмочился; над всей процессией стоял пар не успевшей остыть крови. Они шли по коридору, сплошь заваленному телами. Проходя мимо, они, отказывая мертвым в покое, всаживали пули в трупы, и те подпрыгивали, словно танцуя: казалось, покойники исполняют очередной бульеренге или очередную кумбию.

И вот они с видом победителей выходят из дома, запрыгивают один за другим в кузов грузовика, тащат с собой бутылки с водкой, а во рту у них тают куриные ножки, ломтики рыбы, куски торта с цветами бузины.

— Спасибочки за вечеринку! — крикнул неизвестно кому один громила. Чей-то голос назвал его Шкафом, другие его обругали, еще кто-то сказал, что по профессии он душитель, а по воскресеньям — цирковой клоун. Другого звали Черным Дарвином, еще одного — Небо Цапля, и оба они вместе пили и обнимались. В этой процессии призраков шествовали Шкварка и Клещ, чрезвычайно довольные впечатлениями от сестер Кайседо: воспоминанием об их лицах, об их ужасе, пережитом в собственных постелях девушек, о запахе их шеек в своих руках. Из-за дверей гостиной Уриэла смотрела, как проходят они мимо, а потом бросилась к окнам, чтобы видеть, как отъезжает наполненный ими грузовик, длинный и черный, как гроб. Уриэла услышала, что в доме стоит мертвая тишина. Вспомнила о детях в гостиной на втором этаже и с ужасом подумала, не спят ли все они мертвым сном. Подумала об отце. Подумала о сестрах, о ледяном холоде, которым веяло из открытых дверей сестриных комнат. А при мысли о матери в ней что-то надломилось: ей показалось, что она сейчас сойдет с ума.

Уриэла бросилась на улицу.

Словно скатившись с горы в пропасть, ступила она на мостовую. Ей почудилось, что теперь она на той стороне, в мире мертвых, что перед ней их прозрачные стеклянные лица. Она чувствовала, что какое-то насекомое сидит у нее внутри и жалит ее разум: мертвецов было великое множество, но они не сталкивались, не препятствовали ей, они были прозрачными, одни проходили других насквозь, будто рассекая воздух, а вокруг — сотни тысяч лиц. Застыв, словно в ступоре, она ощутила, что отделяется от себя самой. Бред ее отличался поразительной ясностью: она была уверена, что думает наоборот, что говорит задом наперед, что разум ее распадается, что если бы сейчас, в эту секунду, она смогла посмотреть на себя со стороны, то увидела бы птицу, или рыбу, или стул, но только не себя, и сама она стала бы струйкой дыма. И тогда, словно вынимая ее из пропасти, с ней рядом мимолетно прозвучал голос Хуаны Колимы: «Эта крышка плохо кроет. Босой на ступень не наступлю». Отчуждение пролегло белой линией, которая прошла через ее глаз, и одна половина лица стала одного цвета, а вторая — другого: Уриэла боролась с бредом. Словно похищая самое себя, тень какого-то мертвеца целовала ее в губы. Белая линия безумия проникала теперь в ее мозг, делила всю ее пополам. Глаза закрылись. Она думала, что она сильнее, что должна быть сильнее. В самом потаенном уголке ее мозга разум сражался с безумием, но эти лица ее душили, обращая в небытие. Все мертвецы вселенной были здесь с ней, на этой улице, «но я-то ведь не мертвая, — твердила она себе, — я живая, я все еще, все еще, все еще живая». Это была ее борьба с самой собой, борьба одной части ее существа против другой — живой против мертвой. Мертвые звали ее по имени, делились с ней своим мнением, она наполнялась их голосами. Вместе с мертвыми она находилась там, где нет ни ночи, ни дня, там, где все кажется. Тогда один из мертвых — отец? — опустил сотканную из воздуха руку ей на плечо. «Прощай», — сказал он. Рядом с ним была мать. Они шли, взявшись за руки, как дети. Мать сказала: «Нам нужно уходить и чего-то ждать». Внезапно воздух раскрылся, и мертвые стали удаляться в другое место, в другое пространство — они исчезали. Уриэла осталась одна, совсем одна. И увидела себя в неверном рассветном сумраке. «Я жива», — сказала она себе и решила, что уже одержала победу, что вернулась в себя, но руки ее были воздеты вверх, и она почувствовала, как на нее падают дождем глаза и уши, руки и ноги, крики и протесты, и сдавленные стенания, физически ощутимые, звучащие долго-долго, до бесконечности, и это был третий шаг в бездну, это был последний звонок в театре, это было начало ее трагедии.

Пятница, 24 июля 2020 года