— Надо положить конец этому празднику, — сказала себе Альма.

С револьвером в корсаже, — насколько ей было известно, именно так поступали ее бабушки — она вышла в коридор и успела подумать, что спустится сейчас по лестнице, выйдет в сад и объявит Сесилито, что праздник окончен: всего один выстрел в воздух — и всё, гости разбегутся.

На ее несчастье, сбыться этому было не суждено.

Альма Сантакрус узнала его с первого взгляда.

— Я знаю, кто вы, Нимио Кадена, — сказала она, выговаривая его имя четко, по буквам, — и вы держите у себя моего мужа. Верните мне мужа; что вы с ним сделали?

Она плакала, когда говорила это, но рука ее скользнула в ложбинку между грудей, и вдруг, неожиданно для обоих, раздался выстрел. Ее ослепило облако дыма. И вот они снова смотрят глаза в глаза, узнавая друг друга. Нимио Кадена улыбался, но побледнел: такого он не ожидал. Пуля попала в шею и прошла насквозь, не задев, очевидно, ни одной важной артерии, потому что он оставался на ногах; его козлиный голос был отлично слышен, и он проблеял:

— Ах вот оно что, вы, стало быть, хотите меня убить?

— Я уже вас убила, — проговорила изумленная Альма, — и, если пожелаете, то я продолжу.

— Вам этого мало, — сказал ей в ответ Нимио, сделал один шаг и потянулся за ножом — или он хотел подать ей руку и поздравить? или собирался ее обнять? — Альма не могла понять, ей нельзя было отступить, она знала, что Нимио Кадена отберет у нее револьвер, и знала, что она не станет ему в этом препятствовать, она и сама отдаст ему револьвер, отдаст и скажет: «Убейте меня, пожалуйста, только быстро», — и, шепча молитву, она, женщина, которая никогда не молилась, разрядила барабан револьвера, всадив все оставшиеся пули в козлиную физиономию Нимио Кадены. Непостижимо, но только одна из этих пуль попала как раз между бровей, как когда-то в лоб ягуара.

Альма Сантакрус выронила оружие и, лишившись чувств, упала сама, прямо в руки внезапно окруживших ее приспешников команданте: в грудь ей вонзился нож, она умерла мгновенно, без единого стона, и безжизненное ее тело легло рядом с безжизненным телом команданте Кадены. На полу оба трупа, повернутые друг к другу лицом, слегка выгнулись, протянув руки и соприкоснувшись, будто в объятии.

После непредвиденной смерти команданте Клещ и Шкварка засомневались — пойти ли сообщить о случившемся Красотке или начать открывать те двери вокруг них, которые пока были закрыты, что само по себе выглядело почти приглашением.

Уриэла, прикорнув рядом с матерью на кровати, какое-то время ее слушала, но вскоре уснула. Когда сквозь одолевший ее летаргический сон ей почудилось, что мать молится и при этом смеется, когда ей показалось, что та вновь заряжает револьвер и при этом читает молитву, Уриэла встревожилась, решила встать и сбегать за сестрами: пусть займутся матерью, а сама она спустится вниз и попросит гостей покинуть дом. Но вот только не смогла пошевелиться: так опутала ее паутина крепкого сна. Ей снилось, будто она встает, стучится в комнаты сестер, говорит с ними, упоминает револьвер; ей снилось, будто она звонит в полицию и делает заявление об исчезновении отца. «Не стоит беспокойства, — послышался ей из далекого далека отцовский голос, — для них это будет обычным ограблением с трупами». Когда же она проснулась и поняла, что все это ей только приснилось, то попыталась воспротивиться сонливости, соскочить с постели и наяву сделать то, что видела во сне, но неодолимое желание спать вновь сомкнуло ей веки, словно некая рука, как в сказке, увлекала ее за волосы в бездонную пропасть.

На самом деле времени прошло не так много — всего несколько минут. Голос читавшей над ней молитву матери ввел ее в вековечное забытье. Но оно не стало для Уриэлы отдохновением; сонная одурь погрузила ее в чудовищный кошмар: разные лица склонялись над ней, звучали разные голоса и крики — а может, это самая что ни на есть реальная действительность. Уриэла погружалась в трясину горячки, ей хотелось что-то сказать, ей хотелось выть, взбунтоваться против непостижимого, но она не могла сделать главного — открыть глаза. Сеньора Альма не заметила движений рук Уриэлы, ее скрюченных пальцев, как будто дочка отбивается от зловещих птиц. Альма Сантакрус говорила о том, как сильно они с мужем любят друг друга, уверяла, будто не знает, что делать, когда он наконец-то заявится: то ли броситься ему на шею, то ли влепить ему звонкую супружескую пощечину — за то, что заставил ее столько страдать. Все это Альма говорила вслух, в полный голос, звучавший в гробовой тишине второго этажа, а тень Нимио Кадены жадно ему внимала. Нимио отлично знал, что магистрат уже на том свете, но на этом пока что оставалась его жена, горделивая сеньора, которую он так хорошо запомнил, и ему стоило всего лишь открыть дверь, назвать себя и сообщить ей о смерти магистрата, чтобы месть его была исполнена, — и все же он отказался от своего намерения. Нечто неслыханное для него. Он встал, допил бокал и пошел прочь со второго этажа; он уже почти добрался до винтовой лестницы, как вдруг дверь комнаты распахнулась и оттуда, как порыв ветра, или стон, или свет, вырвалась Альма Сантакрус, и случилось то, что случилось.

Не выйди Альма Сантакрус из своей спальни, команданте, возможно, отменил бы побоище и дал приказ об отходе.

Однако случилось то, что случилось.

В своем кошмарном сне Уриэла слышала сдержанные голоса, голоса, не крики, и это были голоса ее сестер, потом — вопросительное бормотание, наконец, вопли, потом ругательства и стук мебели — это во сне или на самом деле? Уриэла спускалась по лестнице и повсюду видела трупы, ступенька за ступенькой, мертвец за мертвецом, а за лестницей, в коридоре, уходила в бесконечность гора черепов, звучал женский смех и чувствовалось гнилостное дыхание. Она выходит из дома, и там ее ало-кровавым занавесом встречает рассвет; Уриэла вздымает ладони вверх, и на нее дождем падают глаза, уши, руки, ноги, крики, протесты, сдавленные стенания, физически ощутимые, звучащие долго-долго, до бесконечности, и это был третий шаг в бездну, это был последний звонок в театре, это было начало трагедии. Уриэла пропитывалась падающим на нее кровавым дождем, и ее лицо, и руки, и мысли вступали в опустошение, таяли в нем.

Уриэла открыла глаза и села на кровати; руки ее дрожали, виски холодил ледяной пот, сердце колотилось в груди. Матери рядом не было — а куда она ушла? в туалет? в сад? с этим-то револьвером? Она вышла из комнаты — за порогом кромешная тьма, свет нигде не горит, везде только мрак, музыки не слышно, зато время от времени слышатся стоны, восклицания, протесты, как было и во сне, будто длинные руки кошмара протянулись в реальность и вновь вцепились ей в волосы. Это напугало девушку, она отшатнулась и прошла мимо поверженных тел матери и Нимио, их не заметив, не споткнувшись о них, не задев их; Уриэла остановилась перед дверью гостиной, где спали дети, открыла ее, зажгла свет: дети спят. Выключив свет и закрыв дверь, она направилась к лестнице и в туманном предрассветном мареве то ли краем глаза увидела, то ли догадалась, что двери в комнаты сестер распахнуты и оттуда тянет холодом.

Уриэла побежала по лестнице вниз, но, не успев ступить на последнюю ступеньку, в сумеречный полусвет, нос к носу столкнулась с Красоткой, что поднималась навстречу. Два лица соприкоснулись. От Красотки несло вареными сардельками. Уриэла ее и не знала, и знала: она видела ее во сне, вдыхала ее запах, слышала ее смех. Красотка остановилась, не сводя с нее глаз, осматривая ее быстро и жадно, словно ощупывая взглядом. Обе стояли, преграждая друг другу дорогу. Красотка улыбнулась: как же нравятся ей эти привередливые девочки, словно принцессы из волшебной сказки, а какие у них изящные шейки — хрустящие, будто косточки едва вылупившихся цыплят; она удивилась: девушка почти ее ровесница, и обе даже похожи, только Красотка блондинка, а Уриэла — жгучая брюнетка. Улыбка Красотки сделалась еще шире, она уже хотела обхватить руками шею Уриэлы и послушать, как захрустят эти цыплячьи косточки, но тут Уриэла посмотрела на что-то у нее за спиной и крикнула: «Берегись!» Красотка моментально оглянулась, приняв защитную позу, и этого краткого мига Уриэле хватило, чтобы одним испуганным проблеском проскользнуть мимо, а потом устремиться дальше по коридору в гостиную. Красотка растерянно облизнула губы, но Уриэла была уже далеко. На миг Уриэла все же обернулась: Красотка, хохоча, манила ее к себе рукой, словно в цирк зазывала; никогда не забыть Уриэле этого смеха — к своему несчастью, она будет хранить его в сердце до конца жизни. Красотка покачивала белобрысой головой, не веря в удавшийся розыгрыш: прямо из рук усвистала, думала она, экая кабаниха, надо же, есть еще на свете такие женщины, такие дикие кабаны.