За этими двумя тенями наблюдал Доктор М., все еще держа на руках и поглаживая кошку Уриэлы.

— Так эта старушенция чуть было не уделала вас, парочка куклёшек, — обронил он и вдруг издал вопль, бросивший вызов козлиному блеянию команданте Кадены: — Сказано вам — убивать!

И отправил их бесчинствовать по всему дому, добивая и забивая всех подряд.

От разгульной руки пали ректор Далило Альфаро и Марилу, владельцы школы для девочек «Магдалина». Далило, психиатр по профессии, пришел к выводу, что этих варваров возбуждает не только жажда убийства, но и пристрастие к девочкам, охваченным всепоглощающим ужасом, после чего он опустился до самого позорного дна, умоляя сохранить ему жизнь в обмен на девственность учениц его школы, первых красавиц Боготы, — он дошел и до этого, как говорят. Только подобная предприимчивость ему не помогла: Далило умер вместе с Марилу, в точности той же смертью, что Пепе Сарасти и Леди Мар, испустившие свой последний вздох в пламени костра, той же смертью, что и близнецы Селио и Кавето Уртадо, имитаторы голосов животных, которые мычали и крякали, закатывая глаза, и покинули этот мир с оглушительным визгом, хотя души их отлетели совершенно бесшумно рядышком с душой учительницы изящных искусств Обдулии Серы, которую забивали молотком, но она не издала ни единого стона. И только смех и презрение вызвали к себе чемпионы — университетский преподаватель, фокусник и гонщик, — статные и сильные мужчины, что могли бы постоять за себя, а вместо этого принялись обнимать колени своих палачей: университетский преподаватель Маноло Зулу в качестве аргумента за сохранение ему жизни стал говорить, что сегодня у него день рождения и он просто никому не хотел об этом сообщать; велогонщик Райо дурным голосом верещал, что он только недавно женился и супруга ждет ребенка; а фокусник Оларте безуспешно пытался вынуть из ушей убийцы букетик цветов; и все трое блеяли, как ягнята, приносимые в жертву. Юпанки Ортега отличился: наверняка вследствие того, что по профессии он гример трупов и является хозяином похоронного бюро, то есть привык иметь дело с мертвецами, он защищал свою жизнь столовым ножом и даже ранил одного из варваров в левый сосок, однако рана оказалась не смертельной и вызвала скорее смех, и в качестве наказания его со звоном настигла острая пика. Тетушки Адельфа и Эмператрис укрылись за статуей Младенца Иисуса в углу коридора, ведущего в кухню, в том самом углу, который по количеству мишуры и разных вуалей вполне мог бы претендовать на статус домашнего храма. Там их и нашли коленопреклоненными перед Младенцем Иисусом. Обнадеженные, они полагали, что в этом своем храме подвергнутся изнасилованию, но их всего лишь убили, оглядев предварительно со всех сторон, уже без платьев: сразу обнаружилась вся та хирургия, к которой они прибегали: ягодицы как тыквы, груди как мячики, животы как дупла. Обе лежали вниз лицом, и их огромные зады, зияющие глубоким провалом, вызывали шутки палачей. Так умирали, словно дни, гости, умирали один за другим, так суждено было им переступить свой последний порог, таким образом сдавались они без борьбы, не оказывая сопротивления, потому что, вероятно, ни на что не годились, или не хотели, или не могли, вот так они гикнулись, откинулись, протянули ноги, прикрыли лавочку, свернули шею, отдали богу душу, сыграли в ящик, дали дуба, покинули этот мир, испустили последний вздох и закрыли глаза. В саду слышались вскрики, похожие на удары копья, они погружались в траву и там затихали.

Повелителем виселицы и ножа расхаживал Доктор М., надзирая за теми, кто убивал, призывая их к дисциплине и порядку умерщвления без проволочек и лишней суеты. Бродил он с кошкой, дремлющей у него на руках. Потом вдруг взял и задушил ее и отбросил в сторону, и как раз в этот миг ему на глаза попался пролетавший над садом в синеватом сумраке утра Роберто. Доктор М. нацелил на него пистолет. «Вот что называется стрельбой по попугаям», — сказал он и нажал на курок. Попугай превратился в зеленую вспышку, его тельце — в скорлупку, и попка в кружении перьев упал на землю, не успев выкрикнуть «ай, страна».

А тени, красивые и отважные, кровожадные атиллы, убийцы-потрошители и кровяные колбасы, сочли смертоубийство завершенным с первым проблеском нового дня. В окружении пролитой крови, донельзя уставшие, ослепленные сами собой, они вновь уселись за столики пить и подъедать остатки банкета, перекидываясь шутками и обмениваясь зловещими воспоминаниями. Никто из них не поднимался на второй этаж: таков был приказ Доктора М. Но даже на расстоянии Красотка поняла, что команданте Нимио поддался капризу: для довершения мести найти супругу магистрата. По ее предположению, замысел сводился к тому, чтобы разыскать горделивую сеньору, трахнуть ее, после чего выпустить ей кишки. Однако времени прошло уже слишком много, и Красотка, несмотря на слова Доктора М., велела Клещу и Шкварке пройтись по второму этажу и выяснить, с чего это команданте так задержался и не требуется ли ему подсобить. А пока двое ее приспешников выполняли задание, Красотка, антипод и стойкий конкурент Доктора М., продолжила дирижировать побоищем. Под руководством ее визгливого голоса проливались реки крови, под руководством ее голоса люди, не желавшие смерти, все умирали и умирали, все падали и падали на землю, как клопы. Мистическая поклонница боли и крови, древняя жрица, Красотка гордилась количеством тех, на ком затянула галстук, и тех, кого замочила. А скольким еще вырвала она кадык, скольких еще вычеркнула из великой книги живых.

Лица мелькали в окнах второго этажа, что выходили в сад, и лица были бледные, словно восковые свечи в рассветном холоде. Из сада поднималась тишина, и не та, что сменяет музыку, а та, что воцаряется после казни, — стылая, ледяная. Эта тишина давила на Армению и Пальмиру: комнаты обеих глядели в сад. Объятые не сомнениями, а ужасом, обе сестры побежали прятаться: одна залезла под кровать, вторая заперлась в платяном шкафу, и, каждая в своем укрытии, скукожившись, в страшном волнении, ожидали они свершения своей судьбы. Ни Армения, ни Пальмира не бросились на поиски матери. Пальмира горько жалела о том, что осталась одна, без неожиданно свалившегося на нее любовника, которого она выставила сразу после секса, а Армения вся превратилась в клубок нервов и не узнавала сама себя. Став свидетельницами кровавого спектакля, от паники сестры не могли даже плакать. Они знали, что комната Франции за стеной, рядом, но ни одной из них не пришло в голову постучать в ее дверь. Как бы то ни было, Франция Кайседо спала глубоким сном в своей постели, с Ике под боком, то есть на полу.

В комнату сеньоры Альмы, окна которой выходили на улицу, не доносилось ни стона, ни крика, да и тишина здесь была совсем иной. Здесь, вытянувшись рядом с Уриэлой на кровати, сеньора Альма рассказывала о своей жизни, о том, как любила она Начо Кайседо и как любил ее он, с печалью в сердце вспоминала она самые разные случаи из их совместной жизни, совершенно не подозревая, что происходит внизу, в ее огромном доме, ничего не зная об убийствах, что совершались в саду. Говорила одна сеньора: Уриэла спала. Теперь сеньора перешла к молитве и молилась вслух: она, неверующая, будто предчувствуя что-то, с первых же слов молитвы принялась заряжать барабан своего револьвера, по-видимому на тот случай, если монсеньор Идальго все еще в доме, и лукаво улыбнулась, вспомнив, как удирал от нее святой отец, прыгая сразу через две ступеньки винтовой лестницы. Лицо ее преобразилось, как только она вспомнила, как палила из револьвера поверх головы монсеньора. И она почувствовала себя то ли освобожденной от себя самой, то ли одержимой, но в любом случае счастливой: она была счастлива осознанием совершенного святотатства, своего греха.

Конечно, она понятия не имела — такая мысль никогда не приходила ей в голову, да и как она могла бы прийти? — что за дверью ее комнаты в кресле сидит команданте Кадена и наслаждается ее беседой с самой собой, ее любовной тоской и ее молитвами, потягивая ром и наслаждаясь своей местью.