Вскоре он подумает о том, что не возблагодарил Бога.

Начисто позабыв о преследователях, он двинулся прочь, радуясь спасению.

И тут вдруг чья-то рука обвилась вокруг его шеи, стиснув ее, и прозвучал голос:

— Старый засранец.

На спине он почувствовал что-то вроде рептилии. Сопротивляться было невозможно, и он сдался. Это был какой-то тарантул с неимоверно длинными конечностями, которые оплели его. Превозмогая боль, ему удалось-таки вывернуть шею и взглянуть через плечо за спину. На нем сидел маленький человечек, похожий на циркача, с очень длинными руками и круглым маленьким тельцем; так и есть: его душил тарантул.

А из ночи послышались голоса, обращавшиеся к его душителю:

— Держи его крепче, Четвероног. Чтоб не сбежал.

Источником голосов являлись тени, которые мчались к нему вприпрыжку, скатывались по насыпи моста сквозь заросли цветов.

— Да как же он сбежит-то? — ответил тарантул. — Этот ублюдок от страха застыл как вкопанный.

— Да что вообще происходит? В этом нет необходимости, — с огромным трудом выдавил магистрат. Он не знал, с кем говорит, не знал, сколько их; он смутно видел только размытые человекообразные силуэты: они приближались и брали его в кольцо. Один из этих силуэтов оказался девушкой в белом халате, ее бледное лицо кружило вокруг него.

Он собрал все силы и скинул с себя паразита. Тот, совершив пируэт, приземлился перед ним, сверкая покрасневшими гипнотизирующими глазищами. Это был тот самый Четвероног; теперь он сидел на корточках, неуклюже согнув длиннющие ноги, из открытого рта текла слюна — того и гляди укусит.

Магистрат покачал ключами от машины и протянул их.

— Вот, возьмите, — сказал он. — Забирайте фургон. А вот деньги. — Он вынул из бумажника банкноты и предложил их соскочившему с него паразиту и собравшимся вокруг теням.

Никто из них не протянул руки.

— Нет, мы хотим вас, Начо Кайседо, — произнес чей-то голос, весьма напоминавший козлиное блеяние. — Оставь свои гребаные деньги себе.

Ошарашенный, он вдруг почувствовал объятия сразу нескольких пар рук, поднявших его над землей. Его словно предлагали небесам; глаза его снова глядели вверх, в черную безлунную твердь. Однако небесам он не предназначался; его понесли на руках и запихнули в фургон, только что подкативший к опоре путепровода, — это был один из тех автомобилей марки «Фольксваген», которые напоминают толстый батон кровяной колбасы на колесах.

Магистрат все еще не верил тому, что с ним происходит. Наверняка он спит и видит кошмар, но скоро проснется.

Толчками и пинками его запихали на заднее сиденье. Похитители заняли оставшиеся места. Рядом с шофером сидел, по-видимому, их предводитель, который до сих пор не показывал лица, однако говорил именно он, и именно он называл магистрата по имени. Теней магистрат насчитал двенадцать — двенадцать насильников. Послышался стук — это падал на пол фургона металл: должно быть, оружие, подумал он, хотя понять, какое именно, он не мог: мачете? ружья? Машина тронулась с места, мотор фырчал и кашлял, как будто вот-вот взорвется. Магистрат обливался потом. Желая узнать, который час, он поглядел на свое запястье — золотых часов не было: то ли он их потерял, то ли их успели с него снять. И только тогда он заметил, что девушка в белом халате сидит у него на коленях, как будто чтобы он не сбежал; неслыханно! — подумал он, хотел что-то сказать, однако пересохший язык не двигался: вместо него во рту под твердым нёбом лежал кусок сухой палки. Магистрат закрыл глаза.

Внезапно он понял, что ему и дышать без разрешения не позволено.

Его похитили.

Глубокое, словно из преисподней, громыхание, которое Хесус объяснил неисправностью в водопроводных трубах, чем вызвал у гостей смех, прозвучало и в других домах, отозвалось и в других душах, взволновав их и растревожив. Не стала исключением и Лиссабона, вторая по старшинству из сестер Кайседо, — ее тоже охватил страх.

С момента ее приезда в дом Сирило Серки она не переставала удивляться самым разным странностям. Первая: дом стоял в горах, еще выше Боготы, по дороге в Ла-Калеру. Одинокий дом. Не от мира сего. В другой вселенной. Опершись о балюстраду небольшой веранды перед главным входом, они получили возможность погрузиться в себя и в созерцание столичного града. Вглядываясь в раскинувшиеся перед ней горизонты, Лиссабона тянулась бледным лицом в пространство: желтоватой змеей весь город пересекал проспект, пронзая океан красных и голубых огней, черные горы обхватывали скелет города, словно баюкая его. Лиссабона вздохнула: рука баритона обвивала ее талию. Она почувствовала себя пленницей, хоть и в теплой тюрьме среди льдов. Девушка дрожала от холода и от страха перед баритоном и мясником Сирило Серкой, другом и ровесником ее отца, — что ее ждет? Он зазвал ее на бокал шампанского. Хорошо, она осушит этот бокал и попросит отвезти ее обратно, на вечеринку. Такое решение пришло Лиссабоне в голову как раз в тот момент, когда Сирило снова заговорил. Заговорил о своем доме; сказал, что его дом — самое прекрасное, что он сотворил за свою жизнь, но в то же время печальная обитель — ведь там не было ее.

— А теперь ты и вправду здесь, Лиссабона, — промолвил он, глядя ей в глаза.

Она отвела взгляд. Сирило открыл дверь. Подобное признание заставило ее пожалеть о том, что она здесь: недоразумение какое-то. Хотя этот взрослый мужчина и заворожил ее своим пением, это вовсе не означало, что она питает к нему чувства; будем считать это простым комплиментом, улыбнулась она, и каким комплиментом — из черно-белого кино.

— Войди же в свой дом, мечта моя, — произнес он.

Рука Сирило Серки с силой привлекла ее к себе, но лишь на миг, затем он вновь вернул ей свободу, будто раскаялся. Любой из трех женихов, которых прежде посылала судьба Лиссабоне, раздел бы ее уже на этом этапе.

Они вошли в дом, оказавшись в гостиной с мягкими креслами; имелся там и широкий, как кровать, диван; на стене — деревянное распятие; вся мебель сгруппирована вокруг сложенного из камня камина, большого и глубокого, словно сказочная пещера. Баритон, присев на корточки, принялся поспешно разжигать в нем огонь; Лиссабона не могла оторвать глаз от его мощных коленей.

— Здесь обычно холодно, — улыбнулся ей Сирило. — Поэтому люди и придумали огонь.

С камином он управился довольно ловко, и огонь вскоре запылал. Побежавшее по сухим веткам и сучьям пламя лизало сложенные крест-накрест поленья, сучковатые, как колени мясника. Воздух наполнился душистым сосновым дымом.

— Лиссабона, пойдем со мной. Хочу показать тебе дом, который ждал тебя целую вечность.

«Еще один комплимент, — подумала Лиссабона, — это начинает надоедать». Ее досада не осталась незамеченной: Сирило Серка смотрел ей в глаза, словно ожидая ответа. Он казался не только встревоженным, он чуть не плакал.

Лиссабона ничего не сказала. «Лучше мне вообще не раскрывать рта», — решила она и последовала за мясником.

Широкая лестница, подобная мраморной руке, вела на второй этаж. С верхней площадки, напоминавшей театральную ложу, Лиссабона бросила взгляд на оставшуюся внизу гостиную, на мягкие кресла, широкий, как кровать, диван, камин в глубине комнаты, в котором теперь уже плясали яростные языки пламени. Она как будто вновь смотрела сверху вниз на город, но только город ласковый и жаркий: тепло там свивалось клубами. Лиссабоне вдруг страшно захотелось сбежать по лестнице и лечь возле огня.

Но она этого не сделала.

Они покинули ложу и двинулись дальше. Проходя мимо приоткрытых дверей, Лиссабона могла заглянуть в комнаты; ни в одну из них они не вошли, и лично она ни за что не собиралась туда входить, она себе запретила, но все же одним глазом заглядывала внутрь: только в одной комнате стояла кровать — узкая, монашеская, ни на что не годная, подумала Лиссабона и с удивлением почувствовала, как краснеет. Кровать без полога. Должно быть, этот человек здесь спит.