Они прошли дом насквозь, и с другой стороны оказался выход на плоскую крышу — еще одну террасу. Большой желтый фонарь озарял заросли деревьев, целый парк. Ошеломленная, Лиссабона с неудовольствием предположила, что ей придется выглянуть на улицу и посмотреть вниз еще раз; она так и сделала — вышла на холод, и ее поразил вид крытого бассейна, подсвеченной огнями длинной голубой ленты под стеклянным колпаком, откуда слышался плеск воды. «Там только что кто-то плавал», — подумалось ей. В свете гигантского желтого фонаря она разглядела окружавшие бассейн сады, каменный фонтан, где журчала вода, и пруд с перекинутым через него грубоватым деревянным мостиком.

И тут она вновь ощутила чье-то присутствие: кто-то стоял у них за спиной, и ей показалось, что внезапно стало еще холоднее. Это был мужчина в пончо, и он улыбался. Лицо его пересекал ужасный шрам.

— Луис, — сказал баритон, — что у тебя за манеры? Ты испугал нашу гостью.

— Прошу прощения, сеньор, — ответил человек со шрамом. — Я услышал какие-то странные звуки, потом зажегся свет, но вас я не видел. Вот и пошел с обходом.

— Хорошо. — Баритон взял Лиссабону за руку. — Это Луис Альтамира, он мне по дому помогает. Луис живет по соседству с женой и сынишкой. Не волнуйтесь, Луис, все в порядке, можете вернуться к себе и отдохнуть.

Луис протянул Лиссабоне крепкую руку. Девушка с ужасом пожала ее, не в силах отвести глаз от шрама на лице. Луис исчез, не сказав ни слова. Лиссабона в очередной раз удивилась, но на этом странности не закончились: в углу террасы она неожиданно увидела что-то вроде стеклянной витрины с маленьким белым передником на плечиках: тот был выставлен напоказ, будто ценное произведение искусства, оберегаемое от воздействия воздуха.

— Это мой мясницкий фартук, — сказал Сирило, — который я носил в детстве. Подумайте, Лиссабона, о мальчике двенадцати лет, чье единственное одеяние — этот передник, но все же тот мальчик был счастлив, несмотря ни на что.

Лиссабона подошла ближе. Ей показалось, что она видит два длинных, во всю ширину фартука, красных пятна крови.

Кровь.

Засохшая кровь.

Она не нашлась что сказать.

Девушку вновь посетила та же мысль: пора уходить. И чем раньше, тем лучше! — вскричала она в душе.

И тут произошло то, что изумило ее больше всего, усилив горько-сладкий вкус всех прежде испытанных удивлений: Луис Альтамира, человек со шрамом, выполнявший роль мажордома, появился вновь, и на этот раз с гитарой в руках, которую он к тому же протянул Лиссабоне.

— Заставь его петь, детка, — сказал он. — Пусть споет нам серенаду. Пусть он нас убаюкает. Лучше его не поет никто. — И, прежде чем во второй раз исчезнуть с террасы, он одарил его торжествующей улыбкой сообщника. — В кои-то веки вам есть для кого петь, патрон.

Лиссабона снова не смогла ничего ответить, лишь уставилась на великолепную гитару, которую держала в руках, и вздрогнула, заметив пятна крови на боках и на верхней деке инструмента — красные засохшие пятна, как и те, что на фартуке под стеклом. Баритон догадался, что именно обнаружила Лиссабона. Он взял у девушки гитару, поднес ее к фонарю и внимательно, с неудовольствием осмотрел.

— Это я на день рождения Фермина сходил, — объяснил он, — Фермин — один из моих забойщиков. Там я взял в руки гитару и запел, Лиссабона, на бойне своей фермы. Вот почему инструмент в крови. — И, внимательно посмотрев в лицо Лиссабоны, хохотнул. — Лиссабона, пожалуйста, не надо думать, что я — убийца гитар.

Она ничего не ответила, вымучив улыбку. Вокруг сплошные ловушки. Лиссабона невольно попятилась. Ей показалось, что снизу, от окружавших бассейн деревьев, где на воде дрожит, рассыпается бликами свет фонаря, встают и колышутся тени. И тени эти как будто на нее наступают.

— Какой же ты все-таки ангел, — услышала она слова мясника.

Лиссабона спросила себя, не пора ли ей спасаться бегством. Ну конечно. Она бросится бежать по незнакомому дому, а мясник кинется за ней, станет ее преследовать; во время погони он громоподобно запоет, и голос его ужасающим образом станет усиливаться; может, ей самой тоже захочется петь на бегу, и она решит, что это такая игра, но окажется не права: в каком-нибудь углу дома мясник все же ее поймает, его рука сорвет с нее платье, он прижмет ее к себе, словно обнаженную гитару, а мажордом со шрамом на лице наверняка станет ему помогать; она будет кричать, кричать отчаянно, ни на что не надеясь, и тогда там, возле камина…

Лиссабона почувствовала себя смешной. Сейчас она улыбалась чуть печальной, но в то же время счастливой улыбкой девочки, пойманной на ошибке.

— Выпью бокал вина и уйду, — сказала она.

Мясник внимательно на нее смотрел.

— Подождите меня внизу, возле камина. Ни о чем не беспокойтесь больше, Лиссабона. Я схожу за шампанским. Мы поднимем бокалы, чокнемся, а потом я отвезу вас домой.

Лиссабона с готовностью бросилась к лестнице и сбежала вниз. Ни одно из ее подозрений не подтвердилось, и она не знала, следует ли ей благодарить за это судьбу или жалеть о несбывшемся. Она опустилась в кресло, стоявшее ближе всего к огню. Несмотря на потрескивающий в камине огонь, девушка ежилась от холода. Она была разочарована и ни во что не верила.

Но в это мгновение наверху, на втором этаже, зазвучала гитара.

Бурные аккорды взывали о помощи.

Сирило Серка сидел на перилах ложи, свесив ноги с похожими на пушечные ядра коленями, сидел в обнимку с гитарой — он завис в воздухе, словно на трапеции под куполом цирка; наверняка это было далеко не в первый раз.

— Всего одну песню, Лиссабона, — сказал он.

Рядом с ним на тех же перилах сверкала бутылка шампанского.

И вот он запел, аккомпанируя себе на окровавленной гитаре.

До тех пор Лиссабона все помнила, начиная же с этого момента ее вновь стал подчинять себе голос, снова до мозга костей проникал в ее существо, ласкал ее словами и мелодией. «Кажется, я сейчас заплачу. Уже плачу», — удивлялась она, когда случился тот подземный толчок, зародившийся где-то в глубинах земли, когда весь мир подпрыгнул и перевернулся. Мясник поднял на нее несчастные глаза. Бутылка на перилах ложи обрела собственную жизнь: она приплясывала, крутилась и первой полетела на глазах Лиссабоны вниз. Однако звона разбитого стекла девушка не услышала, зато увидела фонтан пены, золотым потоком растекшейся по полу; прошло еще несколько секунд, и со второго этажа полетел вниз мясник в обнимку с гитарой — как будто та могла от чего-то спасти. Пролетев половину расстояния, мясник выпустил гитару, не отрывая от Лиссабоны взгляда широко открытых глаз, словно он все еще не мог поверить в то, что она здесь.

Стыдясь самой себя, Лиссабона засмеялась. И смеялась все громче и громче, пока мир корчился вокруг нее. Разумеется, это от нервов, подумала она. И прекратила хохотать только после того, как услышала — на этот раз и вправду услышала — грохот ударившейся об пол гитары: чистый звон струн прозвучал и надолго повис в воздухе. Мясник из поля ее зрения исчез; он с глухим звуком шмякнулся на пол за диваном; словно мешок мяса, заметила про себя Лиссабона и вновь засмеялась, сообразив, что бедняге не повезло: мог ведь упасть на диван, похожий на кровать. Лиссабона прикрыла рот рукой, чтобы подавить смех и не закричать. И метнулась туда, куда упал мясник; он лежал на спине — вытянувшись, закрыв глаза, скрестив ноги и широко раскинув руки, словно распятый Христос.

— Сирило! — воскликнула она, опускаясь перед ним на колени.

В этот момент где-то в толще земли, глубоко под ними, тряхнуло еще раз. Лиссабона обняла его голову руками и принялась ощупывать. Ее охватила тревога: в результате такого падения можно и насмерть разбиться. И, как хорошая медсестра, девушка провела осмотр и убедилась, что крови нет и что голова, по крайней мере, цела. Теперь она ощупывала шейный отдел позвоночника, необычайно мощную грудь баритона, колени.

Наконец он открыл глаза и испустил уже знакомый ей хохоток.