— А какое тебе до этого дело, бычья жила? — повернул тот к парню голову с остроконечными ушами, бросаясь в битву. — Ты понятия не имеешь, кто я такой, вошь подрейтузная; уж не возомнил ли ты, что напугаешь меня своим жалким ружьишком; да ты еще щенком-сосунком был, когда я уже лаял; да я кумекаю в жизни куда лучше, чем твои бабка с дедкой; высечь бы тебя; из какой, интересно, помойки ты вылез, свинья ты эдакая, а? Дубина ты стоеросовая, дерьмо раздерьмовое, катись отсюда подальше и побыстрее, если дорога тебе твоя работенка цепного пса.

От неожиданности у Марино Охеды отвисла челюсть. Подобного потока столь тщательно отобранной лексики слышать ему не приходилось уже довольно давно, ровно с тех пор, когда он был вынужден провести год в тюрьме города Риоача за кражу жареного цыпленка. Двое мужчин продолжали мериться взглядами, когда дверь распахнулась и на пороге показалась Уриэла.

— Все в порядке, Марино. Это мой дядя Хесус.

Дядюшка Хесус склонился перед ней в глубочайшем поклоне безмерной благодарности, после чего поднес руку Уриэлы к губам. Девушка, покрывшись мурашками, как от мороза, отняла у него руку: ей вспомнился тот случай, когда в загородном поместье она случайно прикоснулась к лягушачьей коже, влажной, гладкой и холодной как лед. Из-за спины Уриэлы нетерпеливо выглядывала Ирис. В руках у нее был поднос с чашкой какао и порцией тамалес сантаференьос, предназначенных Марино: по сложившейся традиции семейства из домов улицы по очереди угощали постового. Дядюшка Хесус фыркнул; он в последний раз обвел стража порядка взглядом оскорбленного достоинства и вошел за Уриэлой в дом.

Ирис и Марино остались одни, не веря в свалившееся на них счастье.

В кухне невероятных размеров собралась не только испокон веков работавшая в доме прислуга — донья Хуана, извечная кухарка, садовник Лусио, а также разменявший седьмой десяток Самбранито, шофер, электрик и сантехник в одном лице, — но и целая армия поваров и поварят, нанятая для обслуживания гостей, которые в этот день, по словам Хуаны, сначала приберут дом к рукам, а потом разнесут по щепочкам. Горничные и официанты, все как один в форменной одежде, без конца сновали туда-сюда. Дядюшка Хесус был поражен: гляди-ка, ну и праздничек, дым коромыслом, вечеринка из тех, что могут обернуться чем угодно, от рая до ада. Челюсть его отвисла от изумления, и он забеспокоился, задавшись вопросом: не старческая ли слабость его неожиданно одолела? Нужно срочно собраться и действовать по обстоятельствам, подумал он.

Прислуга встретила его молчанием, что было ему только на руку, как и, в еще большей степени, краткое представление Уриэлы:

— Мой дядя Хесус.

— Приветствую в этом доме всех преуспевающих и не покладающих рук, — твердым голосом вдохновенно произнес дядюшка Хесус. — Доброго дня вам, барышни; красота, как и прежде, прекраснее в юных девах, в неустанных трудах пребывающих; запах чеснока и лук на ваших ручках — самый соблазнительный аромат. Благословенные в чадах да будут благословенны. Доброго дня вам, молодые люди, брызжущие энергией юноши; уважайте юных дев, не жалейте сил, чтобы услужить тем, кто служит, любите их ангельской любовью; не будьте вероломны, не преследуйте их жгучими взглядами, каковые хуже укуса; ухаживайте за ними с уважением, и пусть благословит вас Господь, на что мы все и надеемся. И доброго дня имеющимся здесь редким старикам, к каковым принадлежу и я, а они, как я погляжу, работают за троих и даже за шестерых; доброго дня вам, многоопытные повара, потеющие пуще своих котлов, чародеи мяса и молока, отнюдь не теряющие волшебной силы по причине возраста; я есмь Хесус Долорес Сантакрус, бухгалтер по профессии, родной брат сеньоры Альмы Росы де лос Анхелес, светила и сердца этого семейства; доброго дня вам, пролетарии всех стран. Соединяйтесь!

Ошеломленное молчание присутствующих было нарушено ответным хором пожеланий здравствовать, однако никто так и не решился вернуться к прерванным занятиям: новоявленный казался пришедшим из другого мира. Такое приветствие изумило даже Уриэлу. Однако ей удалось взять себя в руки:

— Похлебку, завтрак и все, что ни попросит дядя Хесус; считайте его первым из прибывших гостей.

— Благодарю, Уриэлита. Это самые великодушные слова, которые когда-либо довелось мне услышать.

С невозмутимой серьезностью, будто желудок его не терзал голод и словно заставляя себя упрашивать, дядюшка Хесус уселся во главе длинного пустого стола, окруженного небольшими столиками, уставленными тарелками, чашками, бокалами и ломящимися от фруктов, дичи и хамона. «Да тут еды на сто лет наготовлено», — в восхищении подумал он. В этот миг дядюшка наконец обнаружил, что на противоположном конце стола маячит кто-то еще, похожий на мрачное привидение. Это был садовник с ополовиненной чашкой кофе, дон Лусио Росас, мужчина на шестом десятке, как и Хесус, с такой же, как у Хесуса, отвисшей челюстью, с тем же изумлением в глазах — точнее, в одном глазу, потому что левый глаз у садовника был скрыт черной повязкой.

Дядюшке Хесусу, судя по всему, не понравился этот незнакомец, украдкой наблюдавший за ним своим единственным глазом; тот с ним не поздоровался, даже легким кивком не удостоил. «Какой неприятный тип», — подумала задетая таким пренебрежением Уриэла.

Прислуга вернулась к прерванным делам, люди снова засуетились и забегали туда-сюда — осторожно, на цыпочках, бесшумно.

— Отлично, — вновь обездвижил их громовой голос Хесуса. Слуги навострили уши. — Сесть за один стол с незнакомцем, хромым на правую ногу и кривым на левый глаз, — счастливая примета.

Уриэла не смогла удержаться от смеха.

— Дядя, — шепнула она, — держите себя в руках. Ешьте и уходите, и — вот, возьмите. — Она сунула ему в руку конверт с деньгами.

— Посиди со мной, У, — выдохнул дядюшка Хесус, жестом фокусника пряча в карман конверт. — Одинокая трапеза — недоброе дело. Кто один принимает пищу, один и помрет. А утолить голод в компании хромого и одноглазого незнакомца — все равно что дважды поесть в одиночестве.

Уриэла недоверчиво покачала головой, но все же покорно опустилась на стул рядом с дядюшкой. В эту секунду она подумала, что никогда в жизни ей не выпадала возможность толком поговорить с ним, за исключением, пожалуй, той краткой одиссеи на «Национальное радио» сто лет назад, когда ее, десятилетнюю пигалицу, дядя водил на детский конкурс «Зайка-всезнайка». Теперь дядя сделался каким-то странствующим нищим, приходил к ним раз в месяц, беседовал за закрытыми дверями с матерью, а потом покидал дом. Кто он, этот дядюшка Хесус? Зачем он задирает кого ни попадя своими речами? Лусио вовсе не хромает на правую ногу, хотя он и правда крив на левый глаз, носит эту повязку…

Лусио Росас, который не только был хорошим садовником, но и обладал чувством собственного достоинства, не замедлил это подтвердить.

— Сеньор, — начал он, едва сдерживаясь, — я без малого двадцать лет служу в этой семье садовником. Живу в поместье Мельгар. Сеньора Альма поручила мне украсить дом к празднику розами и туберозами. Вот почему я сегодня здесь, сеньор. И я действительно одноглазый. Но не хромой.

— Да не в этом дело, — отозвался Хесус. — Я вовсе не хотел вас обидеть, просто к слову пришлось. — И он медленным взглядом обвел кухню. — Как мог лишиться глаза человек, работа которого — ковыряться в земле?

Воцарилась мертвая тишина. Сам вопрос, его абсурдность да и то, как именно он был задан, ошеломили всех и опечалили Уриэлу.

Садовник не ожидал подобных расспросов, но набрался мужества и продолжил:

— Не что иное, как моя работа лишила меня глаза, сеньор. Это случилось лет десять назад, когда я в первый раз взялся за механическую газонокосилку. В глаз попал камушек. Предательский камушек, сеньор, запрятанный в траве. Он и выбил мне глаз. Вот так лишился глаза человек, который ковыряется в земле.

Ответ этот удовлетворил любопытство официантов, перекинувшихся быстрыми взглядами. Некоторые улыбнулись, что не укрылось от внимания Хесуса.