Охотник грохнул бутылку с пивом о булыжную мостовую и бросился в погоню за дядюшкой Хесусом, во все лопатки мчавшимся к проспекту; это означало, что тот намеревается поймать такси, и если его намерение осуществится, то он его точно упустит: у Хесуса деньги на такси до самой Боготы есть, а у Лусио их нет. Он увеличил скорость, так как мерзопакостный силуэт сохранял дистанцию. На проспекте сгущались первые ночные тени. Вдалеке горел красным светофор. Лусио напряг единственный глаз хищной птицы: дядюшки Хесуса нигде не было, только какой-то темный грузовик, носом к шоссе, ждал зеленого света — раздолбанный такой грузовичок, без тента, с узким и длинным поддоном в кузове, кажется с курицами в проволочных клетках. Преследователь продолжал бежать в том же направлении, не переставая сканировать взглядом обе стороны проспекта. Вечерние тени шевелились; весьма вероятно, что дядюшка Хесус спрятался за какую-нибудь стену или, сиганув через проспект, удаляется от него по одной из перпендикулярных улиц.

Беглеца Лусио заметил только тогда, когда светофор с красного переключился на желтый, а потом и на зеленый, — тот очень удобно устроился в задней части кузова грузовика: сидел, свесив ноги наружу, и даже вроде бы махал ему на прощание ручкой. В тот миг Лусио обозлился на него пуще прежнего. Он всей душой ненавидел этого незнакомого ему человека, этого захребетника, это человеческое отребье, которое может привести к потере доброго имени или даже к беде, это исчадие ада, которое потешается над ним. Теперь ему было не столь важно, доберется ли Хесус Сантакрус до Боготы, чтобы испоганить праздник магистрата; теперь это стало его личным делом: с того самого мгновения, когда он увидел этого типа в кухне (как же так получилось, что за два десятка лет он ни разу с ним не пересекся?), с той самой секунды, когда он услышал его заявление, что вы, дескать, должны отдать долг, Лусио Росас его возненавидел. И эта ненависть удвоила его силы. Он кинулся к грузовику, лишь только тот тронулся с места. И одним рывком едва не догнал его, но автомобиль начал уже разгоняться; Лусио не собирался сдаваться. Он бежал за грузовиком, и ноги его не подводили — это были ноги охотника, готовые отмахать в погоне за добычей много километров.

Дядюшка Хесус спокойненько сидел на краешке кузова и болтал ногами. Лица его Лусио не различал: в мире уже воцарилась черная ночь, так что приходилось довольствоваться светом уличных фонарей. Дядюшка Хесус тоже не мог толком разглядеть бежавшего за ним охотника. Ему казалась неслыханной проявляемая им настойчивость. Он закинул руки назад и положил их под голову, будто отдыхающий на пляже, что нежится на солнышке. Но глядел он в черное, без единой звезды небо. Он мечтал о том, чтобы к тому моменту, когда он перестанет пялиться в небо, этот кретин, этот упрямец исчез.

Но этого не случилось.

Позади, не очень-то и далеко, среди других теней размахивала руками тень не знающего усталости охотника. А самое ужасное, что грузовик вдруг затормозил — он что, останавливается? Сердце дядюшки Хесуса подпрыгнуло, но нет, это всего лишь рытвина на дороге, вынудившая водителя вывернуть руль. Однако из-за торможения непокорная тень успела приблизиться.

Охотник теперь не чувствовал усталости; боль от переутомления была ему хорошо знакома, он просто бежал и бежал, и в какой-то миг боль в мышцах просто перестала быть правдой.

Другие ямы, длинные, как канавы, затрудняли продвижение грузовика. Дядюшка Хесус разинул рот, пуская слюни. В свете желтых лампочек охотник мог уже разглядеть, что в кузове перевозят вовсе не куриц, а кроликов. Это он сумел оценить на бегу. А когда различил на физиономии дядюшки Хесуса улыбку, то как будто прозрел свою судьбу. Сейчас или никогда. Лусио Росас собрал все силы и сделал рывок как раз в тот момент, когда очередная яма вновь вынудила водителя сбросить скорость. И вот он уже бежит в полуметре от ног Хесуса, он его догоняет. Оба секунду мерились взглядами; казалось, даже обнюхали друг друга. Дядюшка Хесус в ужасе втянул в себя воздух. Внезапно до него дошло, что Лусио Росас вовсе не собирается запрыгнуть в кузов и проболтать с ним до самой Боготы: на деле он хотел воспрепятствовать его появлению на празднике, он намеревался схватить его за ноги и потянуть на себя, сдернуть его на землю Чиа и оставить здесь навсегда — он что, замыслил его убить? Тогда дядюшка Хесус принял решение спасаться в кузове, ближе к кабине, и вот, помогая себе локтями, он отполз, попятился, натыкаясь на клетки со спящими кроликами, однако охотник уже забрался в кузов, фыркая и отдуваясь, как разъяренный раненый зверь, и вот подобрался к добыче, схватил за лодыжки и потянул на себя.

— Бога ради, — завопил Хесус, — бросьте вы свои глупости!

В нем еще теплилась надежда, что водитель грузовика услышит его крик и остановится, но тот, наоборот, прибавил газу, и машина выехала на шоссе и покатилась по ровному асфальту, полетела, как гоночный болид, и ветер задул с удвоенной силой, а Лусио Росас так и стоял на коленях над Хесусом, не выпуская его лодыжек. Тут дядюшка Хесус снова завопил: его, словно корнями, обвили чужие руки, крепко стиснули его, и оба они, охотник и добыча, обнявшись, упали на асфальт, подпрыгнули на нем раз, второй, третий, четвертый, как будто были каучуковыми, их ноги и головы — как концы многохвостой плети, а потом оба замерли в ночи в вечном объятии.

Когда дети в сопровождении Уриэлы уже собирались пройти из сада во двор, для чего нужно было толкнуть высокую решетчатую калитку, дорогу им преградила Альма Сантакрус. Мальчишки мгновенно превратились в соляные столбы: они очень хорошо знали, чего можно ожидать от двоюродной бабушки, руководившей всем празднеством, вечно безмерно занятой и в дурном расположении духа.

— Что это с тобой, Уриэла? — заговорила Альма, уперев руки в боки. Мать была корпулентной и ростом выше не только Уриэлы, но и всех своих дочерей. — Не обедала с нами. И отец о тебе спрашивает. Он вроде как собирается пророчествовать, и ты ему нужна, так что пойдем уж к нему, как и положено. Ты многим нужна, Уриэла, не только этим вот соплякам. — Тут она перевела испытующий взгляд на кучку детишек. — Оставь их, пусть себе играют одни; эти мальцы — достойные детки своих родителей, точная копия их самих в детстве, такие же невыносимые; ты им наверняка уже наскучила, Уриэла. Верно, ребятки?

На это мальчики ничего не ответили.

— Тетя, — осмелился-таки сказать старший из Цезарей. — Там во дворе — мертвая собака. Мы хотели показать ее Уриэле.

— Уриэла пойдет со мной, — заявила сеньора Альма.

— Мертвая собака во дворе? — изумилась Уриэла.

— Если это правда, найдите донью Хуану или Самбранито и скажите им про дохлую собаку, — обрубила сеньора Альма, не дожидаясь реакции мальчиков.

Уриэла недоверчиво воззрилась на нее. «И эта женщина — моя мать?» — подумала она. Сеньора Альма без колебаний продолжила:

— Донью Хуану и Самбранито найдете в кухне. Передайте, что я велела зарыть собаку там же, где она лежит, на шесть метров в глубину. Чтобы никакой вони. Можете идти.

Мальчики в нерешительности топтались на месте.

— Вы что, не слыхали меня, черт возьми?

Мальчишки отшатнулись назад, потому что Альма Сантакрус резко дернула головой в их сторону, словно с намерением их укусить. Но лишь прибавила, усмехаясь:

— Передадите им мои слова и отведете во двор. И поможете копать, лентяи. Лопатами. Мальчикам полезно знать, как следует поступать с мертвецами, будь то собаки или другие мальчики.

— Их хоронят или сжигают, — успел на ходу выдать ответ старший Цезарь: едва услышав, что им предстоит принять участие в похоронах, мальчишки уже стайкой мчались в кухню на поиски Хуаны и Самбранито.

— Вот как дела делаются, — с тяжким вздохом сказала сеньора Альма. — Интересно, который из трех псов помер: Фемио, Вильма или Лукрецио. Ох, как жалко, но об этом мы потом узнаем; они все уже старенькие — их мне Хорхе Бомбо подарил лет десять назад. — После чего она взяла Уриэлу под руку и повела ее к дому. — Почему бы тебе не посидеть с нами, не поддержать застольную беседу? Почему ты выставляешь себя такой невоспитанной? Зачем вынуждаешь меня страдать? Из всех моих дочерей только от тебя я и жду проблем — другие-то просто повыходят замуж да нарожают детишек. А вот ты — не знаю.