— Зуб здесь, вот он, — сказала Красотка, подходя ближе с протянутой рукой.

Нимио Кадена не отрывал взгляда от Четверонога.

— Так ты зуб ему повредил или вырвал? — саркастически поинтересовался он. После чего повернулся к Красотке, не обращая внимания на протянутую ему ладонь. — Выкладывай, что сказал Начо Кайседо.

— Он сказал, что никакой спеси у него нет.

— Так и сказал? — Нимио Кадена сощурился. — Вот свинья.

— Просил вас позвать, команданте.

— Разумеется. Решил, что ему лучше сотрудничать. И тут налетаешь ты, Четвероног, и в два счета забиваешь его до смерти. Вот ведь ублюдок: новопреставленный был нам нужен живым — так какого хрена ты его ухайдакал? С чего тебе приспичило мои планы похерить? — И он склонился над магистратом, опустился на колени и стал трясти за плечо. — Эй, Начо Кайседо, очнись, — потребовал он. — Или, по крайней мере, выслушай меня перед смертью. Или слушай меня мертвым. Ты слышишь?

Мужчины в шляпах переглянулись. Такого безумия они не ожидали.

— Слушаешь ты меня?

В ответ — гробовое молчание.

— Буду в ухо тебе кричать, если хочешь. Придется тебе меня услышать. — И закричал, прижавшись к уху магистрата губами, закричал громко, тоном столь же издевательским, сколь и отчаянным: — Слушай меня, свинья, где бы ты ни был!

Мужчины покачали головой.

— Сейчас мы поедем к тебе домой, — заблеял команданте. — Обещания нужно выполнять. Раскатаем твою семейку в пыль. А твоего племянничка, этого подсвинка-предателя, этого жирного обманщика, подвесим за яйца — в наказание за воровство. Страдай, Начо Кайседо, страдай, даже если ты уже умер: я всех твоих кастрирую и снова убью тебя, тыщу раз тебя убью, козел ты вонючий, и поглядишь еще, что я сделаю с твоими женщинами, тебе придется это увидеть, даже если ты сдох; слышишь ты меня, Начо Кайседо? Я-то знаю, что ты меня слышишь, — ведь слышишь? Будь ты проклят, бесстыжая рожа, ведь это ж ты убил мою мамочку.

Голос его надломился, перешел в стон.

Вдруг одним прыжком он вскочил, выдернул из-за пояса пистолет и, прицелившись в голову Четвероногу, нажал на курок. Выстрела не случилось: пуля застряла в стволе, послышался скрежет заклинившего механизма. Четвероног, не веря в происходящее, едва не заплакал, но тут же робко улыбнулся, подумав, что пуля застряла неспроста, это был блеф, его собирались просто попугать. Но уже в следующую секунду команданте отшвырнул пистолет и, вынув из кармана нож, по самую рукоять вонзил Четвероногу в живот пониже пупка и повел его вверх, до самой груди; лезвие и рукоять повернулись, исчезнув в плоти Четверонога. Внутренности стали вываливаться на пол. Падая, Четвероног не отрывал глаз от своих кишок, которые, как диковинные пальцы, тянули его книзу под звуки, похожие на чавкающий плеск воды.

— Марш в грузовик! — проорал команданте.

Никто не шевельнулся.

То ли никто его не услышал, то ли никто команде не подчинился.

Доктор М. вернул ему отброшенный пистолет:

— Зарядное устройство я починил. Больше не переклинит.

— Это наводит на мысль, — отозвался Кадена, — что для вечеринки больше подходят ножи. От них шума нет.

Под сухие смешки мужчин Четвероног, свой, один из них, испустил дух.

— Марш в грузовик! — во второй раз завопил Нимио Кадена.

Из часовни выходили по очереди, один за другим, выплывали беззвучно, как бестелесные тени.

— В грузовик! — кричал Кадена.

Он вышел последним. Последним бросил взгляд на Начо Кайседо. И простился с ним смачным плевком.

В какой-то момент боль сделалась невыносимой. В этом подобии насильственного транса магистрат пережил состояние, не имевшее уже ничего общего с обычным представлением о боли. Он думал о том, что если бы мог, то посмеялся бы и над собой, и над тем, кто ему эту боль причиняет. В тот момент, когда Четвероног нанес ему удар дверным засовом и он лишился чувств, магистрат осознал, что некие другие чувства все еще его не покинули. «Только Нимио Кадена может спасти меня от смерти, — пронеслось у него в голове, — тот самый Нимио, который хочет увидеть меня мертвым».

И в памяти его с необычайной четкостью всплыло лицо Нимио: точь-в-точь козлиная морда, будто он натянул на себя карнавальную маску, только никакая это была не маска, а натуральная голова взрослого козла, и как раз это и повергло его в ужас: в глазах не было ничего человеческого, да и голос звучал по-козлиному; услышав этот голос впервые, он был потрясен: казалось, что Нимио нарочно, для острастки, усиливал эти подвывающие нотки, и, возможно, именно это блеяние спасло бы магистрата от смерти. Нет сомнений, что из-за этих чудовищ и извергов ему суждено испытать крах и трагедию своей семьи, но все же как хотелось жить, как хотелось оставаться со своими родными до самого конца.

Вот бы крикнуть: приведите Нимио Кадену, я снимаю с него все обвинения, Нимио — это олицетворение страны, а страну нельзя отдать под суд, Нимио невиновен, я потребую от властей извиниться перед ним и назначить ему пожизненную пенсию, — только кричать он уже не мог, да и боли уже не чувствовал, он плыл в отдалении от боли, сознание его летело отдельно, теперь его окружали голоса и книги, и видения, похожие на воспоминания о себе самом, и козлиная физиономия Нимио Кадены, и кто же это написал, что нет никого печальнее чудовища, вот и солнце чернеет, и луна окрасилась кровью, и падают звезды, и небо отступает, словно сворачивается в рулон, и существа эти не говорят как люди, а лают, как собаки; Августин говорил, что чудовища прекрасны, поскольку они тоже суть творения Божьи, чудовища тоже суть дети Господа, недаром те, кто знает толк в Божественных неудачах, говорят, что Бог придал себе облик червя, что Бог есть судьба.

Начо Кайседо все больше удалялся от этого света, он не успел перевести дух после первого избиения, как в мозгу вновь ярким салютом отозвались очередные пинки в голову, и это были уже узкие туфли с острыми носами, и магистрат не увидел, а почуял близость Красотки или же смерти, кто же это писал, что вонь чрева его нестерпима? В сознании у него замелькали всякие разные глупости, веселившие его видения — он умирал.

У магистрата были галлюцинации, как в тот раз, когда он пил шаманское зелье яге в Путумайо или когда его первые ученики незаметно скормили ему ЛСД: он пришел домой с головой, битком набитой видениями из загробного мира, так и начались его заигрывания с будущим, его прозрения, которые посещали его на протяжении всей жизни, представлялись с леденящей кровь точностью, теперь же это было пророчество о страданиях целой страны, которому суждено воплотиться сначала на примере его собственной семьи, худшее из самых ужасных его пророчеств; он стал бредить: единорог и дьявол заглядывают ему в лицо, любое диковинное животное обогащает хозяина, миллионы языков вылизывают отбросы, горе всем, и будут извлечены из земли кости первого человека-бандита, и начнется всеобщая резня, и детей соберут, чтобы пожрать их, и осел будет цениться больше ребенка, дети — пушечное мясо, убийцам курят фимиам, герои объявлены преступниками, темной язвой гноится безнаказанность, кто-то лежит, убиваю я, убиваешь ты, уничтожают того, кто возвысит голос, одного достойного среди миллионов недостойных, менее чем за месяц убито трое просветленных, молодые и старые собираются во тьме, плохие приметы, гниение, землетрясение, вспомните о земле, — взывает земля, — страна без души, только секс и желудок, приверженцы войны разжигают все больше и больше войн, идиотизм ужасает, коррупционеры процветают и блудят прямо на празднике Пресвятого Сердца, вся страна — кладбище, никто не умирает от старости, пытки, замученные, призраки жертв клубятся в воздухе, трое завладевают землей трех тысяч, черный зверь наложил свою лапу, похищают и живых, и мертвых, режут головы, вселенная — жертва, без страха не ступишь на землю ногой, страх на лицах, реки-могилы, никто не виноват, убийца — хозяин жизни, ни один президент не избегнет роли преступника, выбери он действие или бездействие, процветающая страна больна, коррумпированный генерал назначен послом, законы перерождаются в смрадный идиотизм, адские послания, школа варварства, внушающие отвращение политики взойдут на борт своих самолетов и полетят отмечать победу в Катманду, они станут рядиться в одежды священнослужителей, в антибиотиках зародятся тлетворные грибы, смерть будет витать в воздухе, никто уже не будет ни с кем разговаривать, воцарится черная ночь, плавучие города не спасут, когда планета начнет агонизировать, бесчисленные космические корабли отправятся заселять другие планеты, эта страна — вне закона, гнилая Земля останется на милость гнилой страны, прогнившая страна канет вместе с прогнившей Землей в наполненных гнилью пропастях вселенной; уже светает? Его потянуло слиться с кровавой линией горизонта, и до него донесся голос Нимио Кадены, когда тот закричал: «Ты слышишь меня?» — но он не пожелал ему ответить или не смог, ему это было неважно, он чувствовал, что должен уйти, и он хотел уйти, хотел распасться, но почему-то не уходил, почему-то продолжал оставаться среди людей.