Выстрел никого не разбудил: в городе давно привыкли к звукам пальбы. Свидетелей не оказалось, как и возможности доказать, что грабитель был не кто иной, как грабитель. Подстрелен был человек, проживавший в том же районе, некий Хосефито Артеага, сапожник по профессии. Вдова выступила со стороны обвинения: Хосефито был кем угодно, но только не грабителем.

Возражать ей никто не стал, хотя все в округе знали, что Хосефито — вор. Он мог быть по профессии сапожником и вместе с тем вором или вором по профессии, а сапожником в качестве бесплатного приложения. Не единожды случилось Хосефито умыкнуть утюг или прихватить у кого-то стул либо чемодан; люди, судя по всему, его жалели и по причине этой жалости о кражах не сообщали; так что Хосефито Артеага представлялся ни в чем не повинным гражданином, обитателем окраины города. Лусио Росас не имел возможности собрать сумму, запрошенную адвокатом вдовы для возмещения ущерба в ходе досудебного примирения сторон, и перед ним разверзлась пропасть тюремного заключения бог знает на сколько лет. Его немедленно уволили с работы, так что продавцом он уже не был. К несчастью, защищавший его адвокат по назначению стал еще одной дурной новостью, причем наихудшей: с самого начала считая дело проигрышным, он спросил у Лусио, не приходило ли ему в голову, что забравшийся в его дом грабитель — вовсе никакой не грабитель, а любовник его супруги.

— Тогда бы я еще вернее его убил, — сказал Лусио Росас. — Убил бы его дважды, сеньор.

Сказал он это без всякой иронии, с привычной для себя искренностью.

Ответ дошел до ушей адвоката Начо Кайседо, заглянувшего в тюрьму. И Начо Кайседо, на двадцать лет моложе, с большим запасом сочувствия и еще не магистрат, вступил в дело. Слова садовника усладили его слух.

Он безвозмездно взял на себя защиту и с убийственной иронией обнажил в суде малоприглядную действительность жизни района, где даже не из страха, а просто в силу беспечности не нашлось никого, кто, пусть из сострадания или подчинившись капризу, взял бы на себя труд заявить, что покойник есть не что иное, как самый настоящий грабитель, районный воришка. Но в конце концов, заявил Начо в своей речи, это все же оказалось выявлено и подтверждено кое-какими сочувствующими; и точно так же, как в каждой деревне всегда найдется местный дурак, имеется у нее и свой вор; жалость и сострадание к вдове не препятствуют тому, чтобы свершилось правосудие, правосудие же едино и идет единственно верным путем; и хотя в Колумбии правосудие хромает, едва ползет и все никак не может доползти до цели, однако рано или поздно наступит-таки день, когда никто не усомнится: Лусио Росас невиновен, пострадавший как раз он сам — ведь это ему был причинен ущерб, и он, наряду с общественным разбирательством, заслуживает возмещения убытков со стороны государства.

Не последовало ни возмещения убытков, ни разбирательства, однако Лусио Росас вышел на свободу. Благодетель его пошел в щедротах своих еще дальше: ввиду того, что Лусио лишился прежней работы, тот поинтересовался, что Лусио умеет и на что сгодится, после чего нанял его садовником в семейное поместье Мельгар. Лусио Росас будет благодарен ему по гроб жизни: за доктора Кайседо он мог и убить. Ведь тот не только дал ему работу, но еще и предоставил возможность уехать с женой в загородное поместье, где все так зелено, где так много деревьев и трав, где хороший климат.

Однако на этом лазурном небосклоне имелось и облачко: выстрел и смерть Хосефито Артеаги. Этого нельзя было сбрасывать со счетов. Вот почему, когда давеча на кухне Хесус спросил, каким таким манером садовник мог потерять глаз, и сам же ответил, что за ним наверняка был должок, Лусио Росас в душе содрогнулся: неужто этот земляной червяк намекает на его судьбу? Слышал ли он что-нибудь о его прошлом? Знает ли чего? Нет, конечно же нет. Но все же: почему жуткий обладатель огромных ушей сказал то, что сказал, с какой стати ему пришло в голову это вывалить?

Еще раз дрожь пробежала по телу Лусио Росаса уже в фургоне, когда голова этого земляного червя лежала у него на коленях.

Мертвец очнулся. Сел. Пришло время воскреснуть.

— Что приключилось с этим миром? — вопросил он. — Где я?

Оба брата обернулись к дядюшке Хесусу.

— Наконец-то проснулся, дядюшка-покойник, — констатировал Ике, притормозил и съехал на обочину. — Очень хорошо, теперь поговорим.

— Как я здесь оказался, в этом авто? Когда меня сюда принесли? Я был в кухне с Уриэлой, потом у меня, кажется, закружилась голова, и я уснул. А это кто такой?

И с нескрываемым подозрением он воззрился на невозмутимое лицо сидящего рядом человека с повязкой, как будто раньше никогда его не видел.

— Все очень просто, дядя: дело сделано, пути назад нет. Мы выполняем данное нам поручение. Короче говоря, тетушка Альма снабдила нас билетом в один конец на край света — для вас, дорогой дядюшка. Велела нам отвезти вас в Чиа (или в Китай?) и заселить на три дня в отель по системе «все включено». С какой целью? Чтобы вы не появились на сегодняшнем юбилее, дядюшка, чтобы вы, случаем, чего-нибудь там не замарали.

— В каком смысле — чтобы я чего-нибудь там не замарал? — взъелся дядя Хесус. — С каких это пор ты мне дерзишь? Напомню тебе, несчастный, если ты вдруг забыл: я тебе не кто-нибудь, а твой дядя, брат твоей мамочки.

— Вы, дядюшка, пожалуй, последний человек в мире, кому я должен быть благодарным, — отвечал Ике. — Вам-то вообще никто спасибо не скажет, а вот вам и вправду следовало бы испытывать ко всем благодарность. Слушайте, дядя, у меня для вас предложение, я серьезно. Будь вы мне хоть тыщу раз родственник, только все мы знаем, что вы за дядя на самом-то деле и как вы все время даете маху — то одно, то другое. Однако в этот раз на кону юбилей тетушки Альмы, и ни она, ни я не хотим проблем. Слушайте внимательно и не перебивайте. Тут с нами Лусио, тетин садовник, помните его? У меня появилась идея: ему-то мы и поручим отвезти вас в Чиа. Тетя Альма дала мне вот это, — Ике поднял руку и помахал перед глазами Хесуса пачкой банкнот, — оплатить вам номер в отеле на целых три дня. И она всячески порекомендовала не давать вам в руки ни одного сентаво. Так вот, деньги я отдам Лусио. Вот, дон Лусио, возьмите и считайте это приказом: отвезите моего дядюшку в Чиа в какую-нибудь гостиницу или хоть на Луну, главное, подальше и ровно на три дня.

Дядюшка Хесус в ужасе проследил взглядом, как Лусио Росас прячет деньги в карман.

— Шоссе совсем рядом, отсюда видно, — сказал Рикардо, тыча пальцем в окно. — Там ходят автобусы в Чиа, их можно остановить. Точно не заблудитесь.

— Ни за что! — возопил Хесус, вскипая от возмущения. — С места не сдвинусь. — Он открыл свое окно, чтобы впустить свежий воздух, и сложил на груди руки.

— Дядюшка, — заговорил Ике, — если ты любишь деньги и при этом в своем уме, а именно таким ты всегда нам казался, то выйдешь из машины здесь вместе с Лусио, а уж там ты волен постараться убедить его оставить тебя в Боготе, но только дома, откуда ты и носа не высунешь. Тем самым деньги на отель останутся у тебя. Ясное дело, какой-то процент ты оставишь Лусио, который взял на себя труд донести тебя из кухни до машины и так или иначе, но потратил на тебя время и силы. В общем, умный и с полуслова поймет. Но если, получив эти денежки, ты не выполнишь условия сделки и заявишься в дом моей тетушки, то я, Богом клянусь, вышвырну тебя собственными руками, потому что в таком разе ты очень сильно меня подставишь, понимаешь? Тогда я тебе лично задницу нарумяню, будь ты мне хоть сто раз родным дядей. И я буду не первым на свете племянником, который наставит на путь истинный своего негодного дядю-упрямца. А теперь вылезай из машины и сделай свой выбор. Выходите оба — у нас мало времени: суди сам, нас там у тетушки ждут.

— Это не совсем справедливо, — возразил дядюшка Хесус, развалившись на сиденье, а Ике уже выпрыгивал из кабины и бежал к задней дверце, у которой сидел его дядя, и одним рывком, схватив под мышки, выдернул его из машины и усадил на обочину.