— Мне не бывает страшно, — явно погрустнев, сказал в свою защиту Ике. — Не хочется только на вечеринку опоздать.

— Опоздать? Да вы к обеду вернетесь, ваши тарелки уж вас точно дождутся. Праздник начнется ближе к вечеру, оркестр Сесилио начнет оглушать нас с трех часов дня. Отсюда до Чиа не больше часа пути; прибавим еще час на обратную дорогу — итого два; делов-то — вдохнуть и выдохнуть. Лентяи, дуйте отсюда, хватайте его и везите отсюда с глаз долой.

Сеньора Альма вручила ключи от фургона опечаленному Ике, старшему из братьев Кастаньеда. После чего перекрестила голову каждого, словно благословляя не только эти головы, но и порученное им рискованное предприятие.

Ике и Рикардо помчались в кухню.

Доходяга пребывал на прежнем месте: в позе зародыша, в окружении суетливой прислуги, к тому же под юбками, заметил Ике, пораженный несметным множеством юных девиц в поварских колпаках и фартуках, желавших выяснить, не воскрес ли мертвец, — их воздушные юбки так и летали над покойником, так что провидца Ике озарило не лишенное оснований предположение, будто дядюшка-пройдоха хоть один-то глаз приоткрыл и изучает всевидящим оком то, что ему не по зубам.

— Ну-ка, дядюшка Хесус, — подступился к нему Ике, — пойдемте-ка прогуляемся. Ежели вам нездоровится, то мы доставим вас прямиком к врачу, позвольте вам помочь, ну-ка.

Ответа не последовало.

Ике подхватил его под мышки, Рикардо взял за ноги. Шепоток восхищения пробежал по всей кухне: в первом ряду публики оказались барышни — ротики приоткрыты, глаза распахнуты; чуть подальше — официанты, а за ними — Уриэла с доньей Хуаной и Самбранито. Уриэла хотела выяснить, что именно намерены сотворить кузены с дядюшкой, намеревалась все разузнать, но потихонечку, незаметно для них: с ее точки зрения, Ике и Рикардо представляли собой парочку несусветных клоунов, к тому же влюбленных во Францию и Лиссабону; еще те женишки, подумала она, редкостные уроды.

Невзирая на то, что дядюшку никто не назвал бы толстяком — скорее это был мешок с костями, — не пройдя и трех шагов, братья Кастаньеда обессилели. Как и любой покойник, дядюшка Хесус обмяк и сильно потяжелел. Глаза Хуаны сверкнули насмешкой пополам со скорбью.

— Куда это вы его тащите? — не удержалась она от вопроса.

— В гараж, — буркнул Рикардо, обводя присутствующих взглядом, словно в поисках поддержки.

Шестидесятилетний Самбранито, шофер и мастер на все руки, прикинулся глухим: одно дело — вбить гвоздь, и совсем другое — взвалить на свой горб мертвеца. Официанты стояли столбами: не для этого их нанимали. Донья Хуана вздохнула; ее любопытство не получило удовлетворения: ей хотелось узнать, куда именно его увезут, когда вынесут из дома, в какую такую страну, — потому как пребывала в полной уверенности, что дядюшка Хесус может вернуться откуда угодно.

Братья крякнули и вновь взялись за гуж: будет же стыд и позор, ежели не сдюжат. Никогда еще не случалось им обнаружить свою слабость, «да еще и у всех на глазах, сечешь, Ике?» — сетовал павший духом Рикардо.

— Позвольте вам помочь, — послышался хриплый голос, дошедший до них бог знает из какого промерзлого места.

Это был садовник.

Лусио Росас споро и невозмутимо выступил вперед, наклонился над телом, вцепился в него, одной ручищей поднял и закинул себе за спину.

Ике почудилось, что дядюшка Хесус в ужасе приоткрыл глаз, однако остался неподвижным: скорее мертв, чем жив. И степенной процессией — Лусио с мертвецом на плече и два брата в арьергарде — они направились в гараж. Садовник сгрузил тело на заднее сиденье фургона и обернулся к братьям.

— Готово, — объявил он.

— Лусио, — обратился к нему Ике, — а тебе есть чем заняться? У меня тут идея проклюнулась.

— Никаких особых занятий, сеньор. Я полностью свободен.

— Поехали с нами, Лусио, поможешь нам его оприходовать.

Из машины послышался какой-то шум, будто что-то там зашевелилось: не мертвец ли? Ну да, конечно, мертвец, причем этот мертвец подслушивал.

Два брата дружно плюхнулись на передние сиденья. На заднее уселся садовник Лусио, положив голову Хесуса себе на колени. В гараже гулко зафырчал мотор «форда», пространство наполнилось черным горьким дымом, а донья Хуана собственной персоной широко распахнула ворота навстречу лучезарному утру; она сияла улыбкой, явно помолодев; «увезите его куда подальше, — восклицала она сквозь зубы, — отправьте его в преисподнюю».

Двадцать лет назад, в 1950-м, садовником Лусио Росас еще не был, а был продавцом блендеров «Остер» — из тех, что с товаром по домам ходят.

Кроме супруги, на которой тогда он только-только женился, у него имелось еще два увлечения: разведение лекарственных растений, с которыми он вел разговоры, и охота — время от времени со стареньким ружьишком на плече и в соломенной, как у гнома, шляпе он отправлялся в холмы. Настреляв горлинок, он заводил разговоры и с ними, поскольку беседовать с птицами и растениями казалось ему несколько предпочтительнее, чем толковать с самим собой. Дело было в том, что женился Лусио уже больше года назад, и они с супругой успели, видимо, сказать друг другу абсолютно все, после чего онемели. Оба с удовольствием ходили в кино, особенно им нравились детективы, но, выйдя из зрительного зала, супруги даже не пытались обсудить фильм — настолько сильна была охватившая их немота.

Жили они на третьем этаже доходного дома в одном из районов, заселенных работягами. В те времена за этими домами текла речка с чистой прозрачной водой, тянулись к небу леса, высились голубые холмы. Пение горлиц в чаще леса звало за собой: зоркие птицы, вовсе не легкая добыча, носились зигзагами в небе, кувыркались и выписывали пируэты, летали туда-сюда, взмывали вверх и камнем падали вниз, дразнили. Его не интересовали ни овсянки, ни ласки с землеройками, как не привлекали его внимания ни ястреб, ни дрозды, ни пастушки, ни морские свинки. С горлицами же у него имелось полное взаимопонимание. Увлеченный их крылатым следом, он поднимался на рассвете и бегал за ними по окружающим холмам, влажным и живым. В отличие от леса, Богота пребывала в запустении. Два года назад, когда был убит глава государства, народ, словно река, вышедшая из берегов, не имея никакого разумного начала, могущего направить его хоть в какое-то русло, взялся за поджоги и за пьянку, и город не зализал эти раны и по сей день: куда ни глянь, почерневшие от копоти кирпичи; голос Боготы был стуком страдающего аритмией сердца. Вот отчего уходил бродить по холмам Лусио Росас: чтобы забыть Боготу.

Итак, он отправился на охоту, однако в то утро, раннее утро, на душе у него скребли кошки. Выйдя на лесную полянку, Лусио сел на трухлявый ствол, опустил ружьишко на землю и погрузился в бездонный колодец печали, будто предчувствуя, что добром этот день для него не кончится; когда он станет об этом вспоминать, то сам удивится тому, что в голове его мелькала мысль о грядущем несчастье. Но он не предпринял никаких усилий, чтобы избегнуть предначертанного свыше, никак не сопротивлялся судьбе, не ставил себе целью убить еще одну горлицу — зачем? пусть себе летают, так будет лучше. Он уже по самое горло был сыт этими горлицами; жена его все равно не могла придумать ничего нового, чтобы приготовить такую дичь, и без конца повторяла одно и то же: горлицы в маринаде, суп из горлицы, горлицы жареные и тушеные; он же предпочитал птицу под луковым соусом, но и от этого блюда его уже начинало тошнить. «Оленя бы подстрелить — другое дело», — посетовал он и пошел обратно в свой сонный район.

Лусио с женой и своими растениями жил на третьем этаже четырехэтажного дома, где снимали квартиры разные семьи. Дом был допотопным, из тех, в которых потолки с арабесками и имеется задний вход для лошадей; на каждом этаже было по балкону; как и всякий раз, когда он шел вверх по склизкому склону, Лусио Росас машинально, словно в знак приветствия, поднял голову и поглядел на свой балкон. И вот тут он и обнаружил влезавшего на его балкон грабителя. Лусио не долго раздумывал. Вскинул ружье и прицелился.