— Никакое это не пророчество, — поспешил возразить Баррунто, — а случайное совпадение. В движениях земной коры, таких, как сегодня, нет ничего необычного. Другое дело, что мы их не замечаем, потому ли, что не хотим замечать, или потому, что слишком заняты своими заботами.

Дядюшка Лусиано не обратил на его слова никакого внимания:

— Спустя два дня после тех толчков подобные движения имели место в десять часов двадцать пять минут вечера, вызвав некоторые разрушения. Горожане бросились на улицу, взывая в молитвах к святому Эмигдию, патрону землетрясений.

— Это случилось не в десять двадцать пять, а без шести минут одиннадцать, — вставил свое слово Баррунто Сантакрус.

Лусиано Кайседо только плечами пожал.

— В любом случае это были жуткие толчки, — изрек наконец дядюшка Хесус. — Женщины выпрыгивали из постели, порхали в неглиже… но ведь куда лучше сохранить шкуру, чем соблюсти приличия; и кричали тогда не только дети, но и собаки. Говорят, безумцы решили, что это вечеринка.

— Об этом ничего неизвестно, никто ни о чем таком не рассказывал, — вновь заговорил дядюшка Баррунто. — Зато известно, что пострадало несколько церквей. Рассыпалась часовня Девы Гвадалупской, сложенная из кирпича-сырца, а еще Капитолий и больницы Сан-Хуан-де-Диос и Ла-Мисерикордия.

— Насколько я знаю, часовня обрушилась на головы монашкам, которые там молились; спаслась только одна, — встрял Хесус. — Больницы не пострадали, но только представьте себе, как бы выглядели пациенты, разбегающиеся во все стороны вместе со своими кроватями? А за ними, пустившись в погоню, еще и медсестры?

— Да с какой стати пациенты стали бы разбегаться вместе с кроватями? — преувеличенно удивился дядюшка Лусиано. — Не слушайте вы Хесуса: совсем недавно он нас уверял, что сегодняшний первый толчок вызван неполадками в боготанском водопроводе, который мало того, что отравлен, так еще и того гляди лопнет. Здесь вообще никто не говорит правды: о несчастье тысяча девятьсот семнадцатого года досконально известно только то, что пострадали железнодорожные вокзалы и несколько вилл в Чапинеро, но ничего не ведомо ни о Капитолии, ни больницах.

Дядюшка Хесус был стоек. И брякнул ни с того ни с сего:

— Холм Монсеррат вообще-то вулкан. Уснувший, но действующий. Вулкан-предатель. Извергается без предупреждения. Не сегодня, так завтра он нас достанет. Сметет с лица земли Боготу, этот город грешников, что хуже Содома, этот Вавилон. Здесь и камня на камне не останется.

— Было и другое землетрясение, намного раньше, чем упомянутое вами, — сообщил дядюшка Баррунто дядюшке Лусиано, как будто это должно было положить конец дискуссии, и на одном дыхании, подняв палец вверх, продекламировал: — Имело место в тысяча семьсот восемьдесят пятом году в Санта-Фе-де-Богота в семь сорок пять утра двенадцатого дня июля месяца продолжительностью от трех до четырех минут.

— Благодарю покорно, — произнес Лусиано, разводя руками, — но самое раннее относится к тысяча семьсот сорок третьему году, и не спорьте.

— Пусть мне принесут энциклопедию, я сам проверю. В тысяча семьсот сорок третьем землетрясений не было.

— Вы хотите сказать, что я лгу? — вопросил дядюшка Лусиано; каждое его слово было надежно упаковано в холодную угрозу.

— А где Уриэла? — сказал в ответ Баррунто Сантакрус. — Позовите Уриэлу, пусть она разрешит наши сомнения.

Уриэла пережила минуту молчания в саду, с Марианитой, куда они прибежали из туалетной комнаты. Ни одной из них не закралась в голову мысль проверить, что сталось с кузеном Рикардо; он вполне мог броситься их искать, погнаться за ними, вцепиться в волосы и потащить, как воздушные шарики за ниточку, к очередной раковине. Девушки спасались бегством, взявшись за руки, бежали все дальше и дальше. Как же это, однако, странно — спасаться бегством, взявшись за руки, подумала Уриэла. Руки они расцепили только в тот момент, когда вокруг них возобновились танцы. Уриэле показалось, что второй толчок во чреве земли явился вторым предупреждением, вторым звонком перед началом театрального представления, трагедии; «с третьим толчком мы, наверное, низвергнемся вниз головой прямо в тартарары», — сказала она себе и только в этот миг перевела взгляд на Женщину, Умеющую Молиться: все еще плачет? Нет. Так что с ней? Лицо красное. Вдруг Марианита одним быстрым движением приблизила к Уриэле свое лицо и запечатлела на ее губах отчаянно обжигающий поцелуй. Уриэла была поражена и парализована, а Марианита бросилась бежать, лавируя между танцующими парами, как будто, сама того не ведая, она подчинялась правилам какой-то диковинной игры или же чего-то безумно испугалась. «Теперь не хватает нам только пойти танцевать», — подумала Уриэла и вдруг вспомнила о своем кузене, который недавно вырос перед ней из ночной тьмы, взял ее за руку и пригласил на танец; однако Риго она нигде не видела, цветные приплясывающие фонарики все путали, все смещали, так что Уриэла просто вытянула вперед руку; кузен ее не взял, он не настаивал, он не существовал, и тогда она вспомнила поцелуй и больше уже не думала о своем кузене, она помнила тот поцелуй так явственно, словно все еще целовалась с Марианитой, еще и еще раз, украдкой, погрузившись в великое море тел, сотрясаемых крупной дрожью. И она не придумала ничего лучшего, как отправиться в столовую искать Марианиту. Там она ее и нашла, на стуле и выбрала место рядом с ней, чтобы присутствовать при великой драме, разыгрываемой взрослыми. Девушки не сказали друг другу ни слова, но обеих объединяло некое тайное счастье: казалось, что они втайне смеются.

Звучали споры, соглашения, излагались разведданные, Адельфа и Эмператрис пытались отвлечь и развлечь растревоженную Альму, хозяйку этого дома, покинутую его хозяином: та никого не слушала, а второй подземный толчок восприняла как худший из всех возможных предзнаменований. Эта женщина находилась в окружении множества женщин, но была одна. Вдруг оказалось, что никто не обращает на нее ни малейшего внимания, что все до единого вовлечены в водоворот празднества; а сколько прошло времени? В эту секунду Альма вспомнила указание мужа: мандариновый сок вместо алкогольных напитков, — но она же видит, что официанты продолжают разносить ром, предлагая его всем и каждому, налево и направо; они ее не послушались, не исполнили приказание, потому что приняли ее слова за шутку, и теперь пьяные кишмя кишат, и нет уже никакого резона пытаться самоутверждаться, ее даже и не заметят — шутки, танцы, подколы и провокации обступали ее и накатывались со всех сторон. Все могло быть иначе, будь на вечеринке в данный момент магистрат, но он все не возвращался, и она вынуждена была страдать в полном одиночестве. Она уже не поглядывала на дверь в надежде увидеть падающую звезду, взгляд ее блуждал безжизненно и бесцельно; на мгновение глаза остановились на чем-то лежащем под столом — кто это там спит? Нет, не может быть, это же судья Архимед Лама, подумать только, судья — и под столом, свернулся калачиком и уснул, дрыхнет без задних ног, и ведь не кто кто-нибудь, а старый друг Начо, его брат по всяческим попойкам, мужчина уже за семьдесят, всеми уважаемый старик, какой же дурной пример он подает; а сколько прошло времени? она что, тоже уснула? что же теперь делать? приказать разбудить судью? для чего, спрашивается? лучше бы ему вообще никогда не просыпаться, — вот какие мысли бродили в голове Альмы Сантакрус, словно раздавленной плитой страха за судьбу мужа, охваченной горечью его отсутствия, как будто он дал ей обещание, но слова своего не сдержал.

В углу столовой она увидела Жал: дедушка и прадедушка сидели рядышком и о чем-то разговаривали, поставив локти на стол, сдвинув головы и тыча указательными перстами в небо: они спали, но этого никто не замечал. За ними Юпанки Ортега, визажист трупов, беседовал о политике с дамами-судьями. Они вроде как были согласны друг с другом.