Супруги слились в поцелуе, прильнув друг к другу: теснее, еще теснее, не дыша. Снова аплодисменты. Перла смеялась, целиком и полностью заключенная в объятия мужа. Она была пьяна, но доверилась ему и веселилась, оказавшись об руку с Цезарем Сантакрусом.

Судьба ее была решена.

Уриэла смотрела, как Перла, позади темной тени своего мужа, исчезала из виду, теряясь в толпе. Перла покачивалась.

Попав в кружение пятен света и тени, Уриэла на мгновение застыла, как в ступоре. Из темноты вынырнул незнакомый молодой человек и взял ее за руку; как в сказках, пронеслось у нее в голове.

— Давай потанцуем, — предложил он.

Юноша не намного моложе Уриэлы, но кто он? Не ее ли кузен Риго? Длинный и худой, на щеках россыпь черных угрей — ну да, он и есть. Но парень ее не узнал.

— Конечно, — ответила ему Уриэла. — Отпустишь меня пописать?

Он удивился, но тут же взял себя в руки:

— Буду ждать тебя здесь.

— Сюда и вернусь.

Уриэла и в самом деле хотела сходить в туалет, но разве обязательно было уточнять, что ей нужно пописать? — ругала она себя. Дело было не только в необходимости опорожнить мочевой пузырь, но и в остром желании остаться на несколько минут одной. Стряхнуть память об отце, говорящем на своей бедной латыни. Это у нее пока что не получалось: она ощущала тот же страх, что и ее мать, когда та сказала, что видела его живым в последний раз.

Уриэла шла сквозь грохот и шум сада, пляшущие пары вокруг нее подпевали. Гремела рождественская кумбия. Внезапно память об отце перестала ее терзать: раз уж кто-то ее пригласил, ей вдруг захотелось танцевать, танцевать всю ночь, и даже не важно, пусть и в объятиях кузена, лишь бы не помереть от скуки, подумала она, не уснуть навсегда — как в сказке.

Она вышла из сада и направилась к ближайшей туалетной комнате, предназначенной для гостей, которая располагалась на первом этаже, рядом с пустующей гостиной. Там музыка слышалась несколько приглушенно, словно крик сквозь слой ваты, словно умолкший взрыв хохота, не подхваченный эхом. В уверенности, что она здесь одна, Уриэла широко распахнула дверь в туалет: внутри обнаружилась Марианита Веласко, которая практически сидела на раковине, а нога ее лежала на плече Рикардо Кастаньеды, который, очевидно безо всякого сочувствия, лишал ее девственности, судя по искаженному лицу Марианиты, которая молча плакала, не решаясь кричать, — или она лила слезы от счастья? Уриэла предпочла закрыть дверь и удалиться. «Ну ладно, — подумала она, — наверняка скормила ему мозги сороки, или перышко голубя, или крылышки насекомого», и вдруг резко остановилась, когда за спиной прозвучал тоненький, как ниточка, голосок Женщины, Умеющей Молиться:

— На помощь, Уриэла!

Когда Уриэла открыла дверь, к ней обратилось напряженное, багрового цвета, лицо Рикардо Кастаньеды и, брызгая слюной, прокричало:

— А ты, шлюха, жди, вставай в очередь.

Тут где-то под их ногами произошел второй толчок, предупреждение из глубин земли, кузена Рикардо отбросило голым задом на стену, и тяжеленная картина Гойи — тот самый «Поединок на дубинах», который Уриэла повесила сюда, чтобы заставить гостей подумать, пока они опустошают мочевой пузырь, — упала, гулко, словно дубиной, треснув ему по затылку.

Теперь Марианита смогла наконец завизжать: она выпрыгнула из раковины и побежала, за ней выпрыгнула Уриэла, и вместе с ними запрыгало все вокруг — стены, сам воздух, — и только кузен Рикардо пребывал в неподвижности, с широко открытыми, словно он чему-то очень сильно удивился, глазами.

Огниво и Тыква, двое любимых кузенов Альмы, даже и представить себе не могли, что их ждет. После подшучиваний над телохранителями, после урока с пропеванием гласных, они как ни в чем не бывало принялись целомудренно пить в своем углу столовой, в некотором отдалении от толпы, посвятив себя воспоминаниям о золотых денечках своего детства, когда оба тырили чужих куриц. И вот так они мило проводили время, по-ангельски смеясь, однако в самый разгар праздника воспоминаний были неожиданно прерваны Батато Армадо и Лисерио Кахой, выросшими перед ними с весьма угрюмым выражением на лицах, словно оба заранее раскаивались в том, что им предстояло сделать. Батато, предварительно убедившись в том, что никто не обращает на них внимания, первым нарушил молчание. Слова его были обращены к Огниву, любимому племяннику Альмы:

— Мы не хотим, чтобы вы снова вытащили свой инструмент, сеньор.

— Мой что?

— Инструмент убийства, сеньор. Не размахивайте им в доме магистрата, досточтимого человека, если вы вдруг успели об этом позабыть.

— А я-то думал, что инструмент — это нечто совсем другое, — усмехнулся Огниво, подмигнув Тыкве, — то, из чего писают.

— Скажите спасибо доброму сердцу магистрата, — сказал Батато, — он не распорядился выгнать вас из столовой, как ту летучую мышь, что явилась сюда, не спросив на то разрешения.

— Да что ты о себе воображаешь? Ты хоть знаешь, с кем говоришь, дубина стоеросовая? Ты что, решил, если ты слон, так можешь раздавить своей ножищей первого попавшегося тебе приличного человека? Заруби себе на носу, что мы — двоюродные братья твоей госпожи, Альмы Сантакрус, супруги твоего патрона, дегенерат.

Батато разинул рот.

— Ты, головорез, — продолжил Огниво, — пристрелить нас, что ли, собрался?

— Да я бы не отказался.

— А мы тоже слонов заваливаем, — не полез за словом в карман Огниво. — Пулей, ножом или пинками, с учетом пожелания слонов.

Телохранители обменялись понимающими взглядами: придется сделать то, что должно, иного выхода нет — их вынудили. Они не хотели, но их заставили.

Телохранители были намного моложе и массивнее, чем любимые кузены, однако кузены, мужчины в возрасте сильно за сорок, ростом хоть и пониже, зато могли похвастаться широкими спинами, жилистыми руками, мощными шеями и пятернями поденщиков. Они не спасовали и решительно встали со стульев.

— На выход идем медленно, не торопясь, — прошептал им Батато, словно любезно адресуя рекомендацию, — а там уж найдем подходящее местечко, чтобы во всем разобраться. Мы же не хотим устроить скандал на празднике магистрата, верно? Так что можно выйти во двор или пройти в гараж: что вам предпочтительнее?

— Идемте уже, — сказал Тыква, бывший медбрат, ветеран Корейской войны. И прибавил, словно скучая: — Мужчины попусту языком не треплют.

И гуськом они двинулись к выходу из столовой.

Всякий, кто их видел, сказал бы, что люди отправились танцевать.

Второму подземному толчку удалось заставить «Тропический оркестр „Угрюм-бэнд“» на минуту умолкнуть. Над толпой пронесся вопль ужаса, однако уже в следующий миг многие смеялись. Были и те, кто вообще ничего не заметил, не прекращая танцевать даже без музыки. То тут, то там слышалось: «Земля дрожит», между телами волной пробежал сквознячок страха, но длилось это всего несколько секунд, потом подземный рокот затих и гуляки продолжили выписывать ногами оркестровый дансон.

А вот в столовой вечеринка действительно приутихла; никто уже не отплясывал на подмостках, а сотрапезники вполголоса беседовали о подземных толчках и землетрясениях, вечном страхе Боготы. Центром обстоятельного обсуждения служили дядюшка Лусиано, брат магистрата, и Баррунто Сантакрус, брат Альмы. Оба свято верили в то, что имеют право заместить собой отсутствующую мудрость магистра, и только Господу Богу было известно, соответствовало это действительности или же нет.

— Эти приплясывания земли под ногами — дело вовсе не новое, — вещал дядюшка Лусиано. — В шесть тридцать шесть утра тридцать первого августа тысяча девятьсот семнадцатого года случилось землетрясение в городе Санта-Фе-де-Богота[26]. Казалось, что сбылось знаменитое пророчество падре Франсиско Маргальо, сформулированное им за девяносто лет до этого события в прекрасном стихе: