Тогда она оглядела себя: халат представлял собой обугленные лохмотья; девушка была почти голой и сочла за лучшее присоединиться к их смеху, раз уж мужчины потешались.

В противоположном направлении мимо них промчалась скорая помощь, сверкая огнями.

— В самый раз, — удовлетворенно заметил команданте. — Успели смыться.

Магистрату пришло в голову, что это лицо он уже видел. Главарь был немолод, такой же старик, как и он сам. Казалось, команданте очень хочет, чтобы магистрат его узнал: глядит весело, будто намекает, что, дескать, неужто не признаешь? Магистрат напрягал память: он должен был вспомнить, где с ним встречался — кто же он, чье это лицо? Затем он почувствовал, что ему завязывают глаза: по-видимому, чтобы похищенный не понял, в каком направлении его везут и где остановятся.

Он уже не мог видеть.

Только слышать.

Сначала голос Четверонога:

— Жалко их, тех, что поджарились.

— Портянка, Ворвор, Перепихон — все уснули.

— Там и остались, запеченными.

— Теперь они мученики, герои, — послышался голос команданте.

Вот тогда он и узнал этот голос. Вспомнил, кто он, этот команданте. Это было совершенно невозможно, но это факт.

Альму Сантакрус обуяла ярость. Все ее неудовольствие сосредоточилось на Батато Армадо и Лисерио Кахе: как они посмели не ослушаться магистрата?

— Ваш долг — оказывать ему помощь и поддержку наперекор всему и во всем, идет ли речь о проколотом колесе или о нападении банды убийц и разбойников, — пророчески выговаривала она телохранителям мужа.

Альма полагала само собой разумеющимся такое положение, при котором они охраняют своего патрона, даже если издалека, на благоразумном расстоянии, чтобы он этого наблюдения не заметил. Пара осоловелых гигантов, под завязку наполненных дремотой и едой, переминалась с ноги на ногу, не находя что ответить. Сеньора Альма велела Хуане подать им горшок с телефонным справочником в нем, этаким талмудом размером с Библию, дабы они разыскали там телефон и адрес юного Порто де Франсиско, вероломного похитителя.

Огниво и Тыква над ней подшучивали:

— Успокойся, кузина, имей терпение.

А Альма Сантакрус про себя сокрушалась, что не догадалась записывать контактные данные женихов своих дочерей на случай безрассудных побегов из дома типа того, что устроила им разнесчастная Италия.

Поэтому она заставила гигантов согнуться над этой телефонной библией и корпеть над ней в поисках имени и фамилии. Задача была поставлена непростая: ей было отлично известно, что многие семьи по соображениям безопасности не размещают своих адресов и телефонов на страницах справочника. Но попробовать стоило: муж не возвращался, время неумолимо утекало, сердце сжималось от боли, причем не физической, а какой-то эфемерной и как раз по этой причине донельзя пугающей; и чем дальше, тем больше Альма убеждалась в том, что с Начо Кайседо случилось нечто ужасное и бесславное. Чтобы убить время, она вступила в разговор со своими кузенами и всеми возможными и невозможными способами пыталась заставить себя следить за шутками и в нужных местах смеяться; вне всяких сомнений, здесь с минуты на минуту появится ее супруг с заблудшей дочерью, которой она устроит ту еще выволочку, более чем заслуженную, — а как же иначе? И тогда-то в сердце ее воцарятся покой и счастье, и громким криком объявит она об окончании праздничного приема, выметет всех этих пьяниц из дома поганой метлой, заткнет этих музыкантов и отправится с мужем в постель, откуда им, честно говоря, и вылезать-то не следовало, боже ты мой.

Ни на секунду не отпускала ее тревога о судьбе Начо Кайседо; ей бы помолиться, но веры в душе ее не было, даром что однажды явился ей во сне архангел Уриэль, — она и на мессу-то давно уже не ходила, и никогда в жизни не доверила бы свои невзгоды таким развратникам, как монсеньор Хавьер Идальго, — а кстати, где он сейчас, этот монсеньор? Наверняка отплясывает, огорченно ответила она на свой же вопрос и, замирая от тревоги и нетерпения, вновь принялась ждать, когда же ей назовут номер домашнего телефона семейства де Франсиско, чтобы можно было наконец выкрикнуть в трубку оскорбления, облегчив себе душу: где моя дочь? где мой муж? верните их мне, ублюдки!

Бесхитростная сеньора поручила искать в телефонной книге имя и фамилию двум мужланам, которые с легкостью могли бы свернуть чью-нибудь шею, однако никакого понятия не имели об алфавите и с огромным трудом могли накорябать собственные имена. Ей бы поручить это дело любой из дочек или взяться самой, потому что гиганты, тосковавшие над телефонным справочником, явным образом ни уха ни рыла в этом не смыслили. Их согнувшиеся над книгой тела внушали острую жалость и сострадание. А посреди громокипящего празднества — некоторым к тому времени уже пришло в голову начать отплясывать на подмостках в столовой — никто их не направлял, никто на спешил к ним на помощь, никто не обращал на них особого внимания, кроме кузенов Альмы, Огнива и Тыквы, которые взялись подсказывать им гласные буквы: «А, Е, И, О, У — припоминаете такое, сеньоры?» Телохранители краснели до корней волос, как школьники, наказанные перед всем классом. А потому неудивительно, что вскоре они сдались и, положив руку на эту библию, заверили сеньору, будто телефона Порто де Франсиско в справочнике нет.

— Что ж, тогда — на все воля Божия, — подвела итог Альма со слезами на глазах: ей очень хотелось верить, что Провидение окажется к ней благосклонно.

Несмотря на присутствие дочерей, чувствовала она себя одинокой. О неприятностях с Италией она поведала Баррунто, однако умиротворяющая улыбка брата лишь убедила ее в том, что никому нет никакого дела ни до нее, ни до Начо Кайседо. У них с мужем есть только они сами. И если один из них исчезнет, то умрет и другой: ты уйдешь — я умру. Обхватив обеими руками голову, Альма пыталась скрыть гримасу отчаяния. Никто не станет свидетелем ее страха, но как же хочется поделиться им со всеми, крикнуть о нем во весь голос!

Взгляд ее сам собой обращался к двери столовой — очень уж ей хотелось увидеть в дверном проеме мужа. Но видела она там только кусок черного неба, а на нем — промельк падающей звезды. Видела ночь и праздник, воплощенный в этой звезде, и все повторяла, что это хороший знак, что это ответ Бога. Добрый знак.

Но убедить себя в этом так и не смогла: нет, в Бога она не верила.

Уриэле вспоминался вопрос Марианиты: «Тебе не скучно на этих похоронах?» Ну да, ей скучно, и — да, эта вечеринка действительно напоминает похороны. И она решила из столовой уйти. А когда Уриэла дошла до двери и собралась выйти в гремевший музыкой сад, на глаза ей вдруг попался кузен Цезарь, и тот был явным образом вне себя: шел строго по прямой к подмосткам позади громадного стола, где устроилась Перла, которая, лениво оглядывая собравшихся близ нее, отпускала разные шуточки и комментарии, а также хохотала и пила в окружении своих рыцарей-чемпионов. С высоты подмостков Перла блистала, вернее, блистали ее ноги, выставленные напоказ всем, кто имел удовольствие любоваться ими снизу. Кузен Цезарь явно был не в духе, однако на его физиономии, на этом рыле жареного молочного поросенка, расплылась вечная улыбка — таким увидела его Уриэла; ее бы донельзя расстроил и один его вид, однако ей, того не желая, пришлось к тому же выслушать его слова.

— Моя дорогая Перла, — заявил молочный поросенок до крайности бравурным тоном, — давай выйдем в сад, ненадолго?

Из дальнего угла столовой за ним следили глаза Тины Тобон, стараясь не упустить ни единой подробности.

— Это еще зачем? — с искренним удивлением спросила Перла. — Что мы будем делать на улице?

Чемпионы заерзали на стульях, готовые как вступить в бой, так и обратиться в беспорядочное бегство: Цезарь Сантакрус, будучи Супругом Королевы, воплощал Последнее Слово.

— Танцевать, моя дорогая, — отрубил Цезарь.

Чемпионы облегченно выдохнули.

С высоты подмостков лица обратились к улыбающемуся Цезарю. Перла поднялась со стула, подошла к краю и протянула Цезарю руку, которую он не принял: он подхватил ее под коленки (как тогда, на балконе), поднял и опустил рядом с собой на пол, словно драгоценный цветок. Сидящие на сцене приветствовали этот жест, затопав ногами. В дальнем углу столовой Тина Тобон провела кончиком языка по губам: мечты ее сбывались.