Нет, он не стал жертвой «стихий мира сего», говорил он сам себе, оправдываясь перед собой. С ним не совладали ни престолы, ни владения, ни князья, ни властители мира сего. Он был скромник. Благотворитель. Только раздавленный страстью к детской плоти.

«Кириос, Кириос», — взывал он к Господу каждую ночь, взыскуя и защиты, и бегства, однако вновь намеченная добыча успевала уже пасть: все предопределено, но не совращение ребенка (поскольку это невозможно, ребенка нельзя совратить), а страх, парализующий его ужас.

А вокруг него молились и скорбели братья в мистическом утреннем песнопении, на вид кристально чистом, — все вместе, как один играющий роль актер. «Грядет конец света, приближается к нам», — твердил он про себя. Смерть, Грех и Закон — вот какая реальность окружала его. И, вторя апостолу Павлу, подчеркивал: «Закон духовен, но я — человек из плоти и крови, проданный в рабство греху. И ежели я творю то, чего не хочу, то уже не я то творю, а вселившийся в меня грех. — И заключал: — Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»[23]. Но этого было мало. Он не мог игнорировать факт, что искажает выводы Павла, стремясь оправдать себя. Он продолжал: «Злая сила, привнесенная в мир преступлением Адама, — вот то, что держит человека пленником и рабом». И перефразировал святого Павла, упрекавшего себя; криком кричал, повторяя его стенания: «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?»[24]

Он хотел верить, что нет осуждения тем, кто во Христе, раз уж закон Святого Духа освободил их от закона Греха и Смерти. Но не верил. Не мог поверить. Веру он утратил. И вот он прочел: «Дабы стали мы свободны, искупил нас Христос, — и собирался уже закрыть Библию, когда от одной случайно попавшейся на глаза фразы его бросило в холод: — Только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти»[25]. Творениями плоти были безнравственность, нечистота, распутство, идолопоклонство, ворожба, вражда, ссоры, зависть, гнев… И он закрывал глаза, сраженный: становилось только хуже. Никогда не унаследовать ему Царствия Божия.

Это — его проклятие.

— Мне нужно кратко, всего минутку, переговорить с магистратом, — сказал монсеньор своему секретарю, — однако я мог бы сделать это и завтра, как вы полагаете? Уж и не знаю, как лучше поступить; как же горестно было слышать слова Альмы Сантакрус, кто бы мог подумать; а я-то благословил ее род, я его освятил, я — кровь от ее крови, и я же стал сегодня жертвой ее оскорбления, жертвой этой гадюки, прикинувшейся колибри, этой фарисейки; и как же я мог на это ответить, как же мне опуститься до ее речей? Она втоптала меня в грязь перед досточтимыми дамами, ей удалось оттолкнуть меня, выдавить в этот сад зла.

И, словно в ответ ему, от множества танцующих тел на них пахнуло атмосферой царящего вокруг сладострастия. Покачивая бедрами, мимо них прошла сильно надушенная девушка. Падре Перико сглотнул слюну, монсеньор его успокоил:

— Поскольку они не знают, кто мы, то думают, что мы такие же, как они сами. — И отстраненно вздохнул: — Но мы, слава богу, не танцуем.

Он озирался по сторонам, как смотрит вокруг себя человек, заплутавший в джунглях тел, хоть и исполненный любопытства.

— Это празднество — само воплощение коварства. Но по какой-то неведомой причине Господь привел нас сюда. Это Его предостережение. После чего воспоследует осмысление. Что с вами, падре Перико, вы меня слышите?

— Внимаю вам, монсеньор.

Невзирая на дохнувшее на них сладострастие, эти двое, пережив оскорбление от сеньоры Альмы, все еще не оправились от своего унижения. Они прогуливались рука об руку, игнорируемые танцующей толпой. Наконец, оглушенные бурлящим в крови негодованием, они уселись за столик и принялись молча ждать. Чего же они ждали? Магистрат, по всей видимости, и в тысячу лет не вернется.

К их столику подошел официант, который их узнал и предложил им вазу с фруктами. Священники спросили вина. В грохоте, производимом «Угрюм-бэндом», они почти друг друга не слышали, так что сочли за благо хранить молчание. Осушив несколько бокалов, они заметили спешившую к ним Хуану, старую кухарку. Она торопилась, раскрасневшись от бега: ей доложили, что их преосвященства вышли в сад, и она немедленно помчалась к ним с вопросом, что им подать. Возле их столика она оказалась как раз в ту минуту, когда оба вознамерились покинуть сад и дом. Монсеньор ее благословил, и Хуана с радостью в сердце склонила голову.

В этой старухе, в ее примитивной кротости и покорности (гораздо более чистой, чем та, которой кичились дамы), монсеньор Идальго увидел резон, чтобы остаться.

И, не веря своим ушам, он как будто со стороны услышал самого себя. Услышал произносимые собственным ртом слова, свои слова, но в них был заключен тот же намек, что и в речах его противницы Альмы Сантакрус, которая допустила его сознательно, радуясь злу. И ему показалось, это говорит не он — за него говорит само зло.

— А дети? — обратился он к старухе с вопросом. — Нехорошо, что дети одни, что они бегают где-то здесь, в такое время, на этом… роковом празднике.

— Ах, нет, монсеньор. Дети уже спят. Почивают себе спокойненько на втором этаже в гостиной. Как же иначе? Нельзя же оставить ребятишек без Бога.

Монсеньор удовлетворенно кивнул и во второй раз благословил старуху.

Он так и не покинул вечеринку. Его удержало необоримое желание: втянуть в себя хотя бы один запах детской плоти, не касаться ее, только обонять.

Фургон не успел еще далеко отъехать от дома, когда какое-то столпотворение на улице вынудило магистрата ударить по тормозам. И он подумал, что его собственный юбилей стал, быть может, не единственным праздником в эту культурную пятницу — именно так начинали именовать свои пятничные пирушки жители Боготы. Теперь он сидел и смотрел сквозь лобовое стекло; на углу — дом с открытой дверью и ярко освещенными окнами. «Еще одна вечеринка, — подумал он. — И кто-то вывалился на улицу, чтобы разобраться».

Перед носом машины мелькали юные лица: безусые парни — распалившиеся соперники; девушки — самоцветы с искрящимися глазами. Магистрат произвел два коротких гудка, требуя дать себе дорогу. Одни отошли, другие — нет: то ли не поняли, чего от них хотят, то ли просто не пожелали; девушка в мини-юбке завязывала шнурок на туфле; «без зазрения совести», — подумал магистрат, восхищаясь ею и самим собой, тем, как открыто он на нее пялится. Спокойно, не теряя терпения, он еще раз дважды нажал на клаксон. Удалось немного продвинуться вперед, прижавшись к тротуару. Преодолев самую гущу толпы, он обернулся назад полюбопытствовать, как и любой зевака. Оказалось, что никакая это не драка. Просто кого-то сбило такси. Что-то лежало посреди мостовой — большое белое пятно. Магистрат снова притормозил; опустил стекло, выглянул наружу и услышал:

— Несчастная белая лошадь…

— Ухайдакали кобылку…

— Бедняжка…

Таксист опирался руками на капот своей машины: она казалась не помятой, а как будто подорванной изнутри — все стекла в пыль, а таксист время от времени в отчаянии запускал пятерню в волосы:

— Бедняжка? Да ведь эта лошадка меня же и уделала. Выскочила откуда-то из темноты, я ж ее не видел, а она в меня врезалась; кто мне теперь убытки возместит? Пассажиры мои удрали, сволочи, а я их издалека вез — и где они теперь? И кто мне заплатит за то, что я их сюда привез?

Зеваки понемногу расходились. Магистрат получил возможность разглядеть все в подробностях. Оказалось, что это не лошадь. Это белая мулица Цезаря Сантакруса.

Но что делала белая мулица здесь, на улице, в такое время? Как смогла убежать? Или ее вывели со двора, чтобы покатать гостей, и забыли завести обратно? Ни Самбранито, ни донья Хуана, ни даже умница Ирис не догадались о ней позаботиться. Ах, красотка мулица, как же ее звали? Флоресита? Магистрат горестно вздохнул.