В столовой появились Цезарь Сантакрус и Тина Тобон. На них никто не обратил внимания, кроме сеньоры Альмы, потому что это было ее единственное развлечение: следить за тем, кто входит и кто выходит. Ничего странного в выражении лица любимого племянника она не отметила и вознесла хвалу Господу за то, что тот еще не пьян в стельку, как обычно. Заметила, что он, словно младенца, прижимает к груди огромное блюдо с останками последнего молочного поросенка. Ест без перерыва, сказала она самой себе, хорошая жизнь его прикончит. Заметила и то, что у Тины в руке бутылка рома. Глаза Тины бегали по всей столовой, нервно так, ни на ком не останавливаясь. Тина эта и в самом деле выглядит так, как будто рыльце у нее в пушку, подумала сеньора Альма, — проницательность ее не дремала: девка до сих пор влюблена в толстяка, это точно, сохнет по зятю; вот они, современные девушки: муж сестры для них — самый лакомый кусок, что уж тут говорить об этом толстяке, у которого денег не меньше, чем у президента, какая уж тут сестра устоит? И толстяк ей, несомненно, подыгрывает: рожи у обоих такие, как будто им есть что скрывать, наверняка закрывались где-нибудь в ванной звезды считать; в общем, головная боль с этим Цезарем обеспечена.

Цезарь и Тина проявили почтительность, заняв места рядом с ней, и Альма Сантакрус засияла от гордости: племянник — единственный, кто о ней вспомнил.

— Тетушка, — обратился он к ней, — что ты делаешь здесь одна в свой юбилей? И не говори, что мы ждем пророчеств; давай выпьем и побежим танцевать под ту песню, которую ты выберешь; а ром у тебя выше всяких похвал; что-то холодно, к тому же поросенка я лопаю без остановки целый день. Какая вечеринка! Я уже лишнюю тонну веса набрал.

Однако появление в столовой Перлы Тобон одним махом покончило со словоохотливостью Цезаря, ввело его в паралич до конца жизни — который ничем не отличался от конца этого вечера. Сперва его душили ужас и оцепенение, а потом — ненависть и мука; он ушел в самого себя, чтобы не сорваться с места и не броситься убивать жену во второй раз.

Тина при виде Перлы едва не лишилась чувств.

Оба сообщника, у которых душа ушла в пятки, смотрели на нее — сонную, покачивающуюся, но живехонькую. Она оперлась рукой о дверной косяк, лоб ее поблескивал, и до их ушей донеслось, как она спрашивает:

— Есть здесь хоть одна живая душа, способная одарить меня пивом?

Перла улыбалась. Цезарь и Тина следили, как она подсаживается к Далило Альфаро и Марилу, владельцам школы «Магдалина». Опустившись на стул, Перла положила ногу на ногу, скрестив длиннющие ноги, словно грозная королева. К ней не замедлили присоединиться чемпионы с затуманенным к этому моменту рассудком.

Перла Тобон проснулась от холода. Она так и не узнала, как оказалась за стенами дома, в палисаднике, почему спала в надувном бассейне, — ничего странного для нее, когда выпьет. Ей никогда бы и в голову не пришло, что она стоя уснула на балконе, а муж сбросил ее головой вниз в пропасть. Плохо владея своим телом, спотыкаясь, пошла она к входной двери дома, и та оказалась открытой; не заметила она и Ирис с Марино, слившихся в жарких объятиях под кустом. Она просто вошла и закрыла за собой дверь. Ее так мучила жажда, что она обеими руками вцепилась в банку холодного пива и вскоре ожила. «Все еще только начинается, — закричала она, — все просто супер!» Натиск чемпионов ей польстил, но танцевать не хотелось: «Сейчас я, пожалуй, предпочту теплую столовую, а потом посмотрим», — заявила она, круша все их надежды и желания. Спросила рюмку бренди и выпила. Алкоголь огнем обжег горло. И ее желудок, и ее дух восприняли напиток как слово дьявола — лучше не бывает; отличное предзнаменование, подумалось ей, ясное, острое, что твой алмаз.

Вслед за Перлой в столовую гурьбой повалили другие семейства, которым наскучило плясать и захотелось развлечься в тени магистрата, что отвлекло на себя внимание сеньоры Альмы: она не заметила уже ни внезапной бледности Цезаря, ни того, как он кусает себе губы, не заметила и скоротечного обморока этой безжизненной куклы Тины. Возвращались суматоха и шум: входили Черепа, Боровики, Неумехи, Овечки из Речки.

— Растет публика, растет и прибывает, — приветствовал их магистрат, широко разводя руками.

Что-то влетело в дверь столовой — тяжелое и в то же время очень проворное пятно в сизом табачном дыму взмыло вверх. Женщины, сидевшие возле входа, завизжали. Другие, из дальних рядов, поддержали их. То ли птица, то ли насекомое с шумом рассекало пространство. Из-за плотного, висевшего занавесом дыма было решительно невозможно понять, что это такое. Женщины продолжали сходить с ума — скорее наигранно, чем всерьез. Птицу, или насекомое, было отлично слышно, пятно спорадически мелькало, носилось по углам, билось не только в потолок, но и об пол, возобновляло с нижней точки свой слепой полет и снова исчезало; женщины знали: в любой момент это нечто могло залететь под юбки, под одежду — такое уже случалось.

Огниво, кузен Альмы, вместе с Тыквой, еще одним ее кузеном, насторожились. Оба пользовались славой крепких мужчин, которые не танцуют. Особенно Огниво, обязанный своим прозвищем той быстроте, с которой он выхватывал револьвер и раздавал «огонька» направо и налево. Шум нарастал крещендо, так что Огниво не стал долго раздумывать и извлек оружие. Женщины завизжали еще громче. Огниво, простецкого вида мужлан на пятом десятке, за всю жизнь не убивший и мухи и зарабатывавший продажей автомобилей, невзирая на все это, а также на свою неотесанность, пользовался расположением и даже любовью двоюродной сестры, Альмы Сантакрус: он ее смешил. Забияка и разводила, в душе он возносил хвалу Господу за предоставленную ему возможность пострелять. В данный момент, нетвердо держась на ногах, он целился в дальний угол столовой, что еще больше повысило градус исступления у визжащих женщин.

— Эй, Огниво, не вздумай палить в моем доме! — удалось прокричать Альме Сантакрус, помиравшей от хохота.

Магистрат предусмотрительно глядел в другую сторону; Батато Армадо и Лисерио Каха, которые все никак не могли наесться, не сводили с него глаз, ожидая распоряжения магистрата вывести из помещения пьяницу и забияку.

Кто-то, хотя кто именно, осталось неизвестным, закричал, что птица или насекомое есть не что иное, как попугай Уриэлы. В ту же секунду Уриэла, оставшаяся лишь в компании занимаемого ею стула, вскочила на ноги. Она слишком хорошо знала двоюродного братца своей матери, этого рубаку, и ее страшно встревожило то, что он целится из револьвера в Роберто; правда, она не только не видела попугая в клубах дыма, но даже его не слышала, что было странно: Роберто никогда не упускал шанса погромче заявить о себе при скоплении народа. «Наверное, он чего-то испугался, — подумала Уриэла, — или его что-то встревожило». Под потолком, где клубился табачный дым, сигналом о помощи промелькнуло и тут же скрылось темное крыло. Уриэла схватила из корзинки яблоко и, даже не прицеливаясь, метнула его в Огниво. Яблоко пролетело прямо над головами гостей, прямо над бутылками, прямо над стульями и смачно врезалось в щеку Огнива, сбило его с ног; не зря Уриэла играла в бейсбол с мальчишками: меткость ее броска стала притчей во языцех.

— Уриэла, что ты наделала! — Вопль сеньоры Альмы вспорол тишину, установившуюся, поскольку женщины прекратили визжать, — теперь они с укором и во все глаза глядели на Уриэлу: такая реакция представилась им чрезмерной.

Альма метнулась в тот угол, где упал Огниво. Ему уже оказывал первую помощь Тыква, эксперт в области ранений и ветеран: во время войны в Корее он служил медбратом в колумбийском батальоне. Удар по лицу Огнивы оказался не слишком серьезным: крови не было, обычный ушиб. Огниво сел, не в силах прийти в себя от изумления: он так и не выстрелил из своего револьвера, в чем и заключалось его величайшее разочарование. Ничего не понимая, он тер щеку.

— Кто это меня? — вопросил он.