— Правда? — вставила словечко Уриэла.

— Именно так они все в меня и влюбляются.

— А живот у них не болит, они не травятся?

— Если наступишь на хвост своему коту, никогда не выйдешь замуж, а кот никогда больше не будет ловить мышей.

— Спасибо за предупреждение: не хочу лишать своих котов счастья лакомиться мышами.

— Уриэла, — сказала тогда Марианита, — тебе не скучно на этих похоронах? Пойдем лучше в сад потанцуем. Давай удерем. Вместе у нас получится выйти из столовой так, чтобы папа меня не остановил.

И вот Марианита уже встает, а ее длинные черные волосы волнами вздымаются вокруг. Уриэла поглядела на нее с удивлением:

— Прямо сейчас я не смогу составить тебе компанию. Хочу послушать своего папу.

— Так этот сеньор — твой папа? Тот, что с водой и кока-колой? Какой мужчина. Кажется, он пьян.

— Он никогда не бывает пьяным, — возразила Уриэла. — Сейчас он беседует со своими гостями, а позже станет делать пророчества, и я хочу его послушать.

— Так что говорят про предсказания — это правда? Полагаю, что ведьма скорее я, чем он. Пойду лучше скажу папе, что нам пора уходить. Не выношу скуки. Прощай, Уриэла. Приятно было с тобой познакомиться.

И Марианита Веласко поднялась; она не пошла искать своего отца, как сказала, а просто пересела — и выбрала место не где-нибудь, а рядом с опасным Рикардо Кастаньедой.

Уриэла вздохнула.

Пребывая в вековечном ожидании, фокусник Конрадо Оларте и его рыцари-чемпионы — университетский преподаватель Зулу и велогонщик Райо — молились о том, чтобы Перла Тобон совершила второе пришествие в сад, чтобы она возникла в ночи огоньком пламени, с очищенной кровью, возрожденная, готовая броситься каждому из них на шею, щипать их, околдовывать, танцевать с каждым и возобновить с ними игры — те самые рискованные игры. Трое мужчин пили неподалеку от двери, откуда ожидалось пришествие. Бросали они и многострадальные взгляды на задний фасад дома, на втором этаже которого, думали они, спит без задних ног первая красавица этого дня, даже не подозревая, что первая красавица дня спит без задних ног за пределами дома, в надувном бассейне под балконом, похрапывая на луну.

Ожидая ее появления, фокусник и чемпионы развлекались воспоминаниями о фатальной любви и эпических размеров драмах, в которых каждый из них выходил торжествующим героем, никем не побежденным борцом. О, эти восточные ночи в публичных домах Боготы, говорили они, эти красавицы, словно выточенные из черного дерева, истинные самки, а эти желтокожие туземки, как будто они только-только из Токио: помню одну такую — запела во весь голос в тот момент, когда я ей вставил; а мне одна сказала: ты меня, дескать, на две половинки расщепил, ну да, поболтать они любят, и им, давалкам ненасытным, есть о чем порассказать; а вот у меня в Манисалесе был случай: одна из седла бросает на меня взгляд, я — за ней, и вот мы оба в конюшне, три траха на куче навоза; а я вот помню другую: прикидывалась спящей, а когда пришел ее час, так завопила не хуже пожарной сирены; а я помню одну такую беляночку, а внизу у нее — ни дать ни взять черная борода Санта-Клауса, а мне моя тетя показывала свою преисподнюю, когда застилала постель, такое страдание каждое утро; а мне, мальчишке, досталась монашка-миссионерка; занялись мы с ней, значит, этим делом, и тут мне кажется, что я влез в какую-то бездонную пропасть и езжу там то туда, то сюда, не чувствуя стен, и тогда у меня ни единой тени сомнения не возникло, что смогу проскользнуть ей в нутро целиком, вместе с ботинками.

Ждать им наскучило, так что они завалились в столовую, где раньше или позже, но все же должна была появиться Перла Тобон. В столовой было тепло, зато отсутствовал свежий воздух и наличествовал сигарный дым, а также запахи — еды, сгрудившихся тел, потных подмышек и сведенных судорогой шей, а еще вздохи и откашливания. Некоторые уже начинали корчиться, вдрызг пьяные. Увидев в столовой подмостки и множество голов, щекой к щеке, которые следили за происходящим, сидя за чудовищных размеров столом, фокусник и чемпионы уверились в том, что вступили в амфитеатр, где состоится бой гладиаторов, бой не на жизнь, а на смерть. Все трое, довольные и обнадеженные, принялись искать себе место.

Вскоре в столовой появилась Франция в длинном, в пол, красном платье, которое с нее будто бы никто и не снимал, и почти бегом направилась к Армении, беседовавшей с учительницей начальной школы Фернандой Фернандес. Из дальнего угла на Францию был направлен взыскующий взгляд матери, который она тут же ощутила кожей и выдержала со столь категорически невинным видом, что никаких дополнительных объяснений от нее не потребовалось.

А вот Армения Кайседо, несомненно, скучала. Приход сестры ее встряхнул, и она сию же секунду без всяких колебаний повернулась спиной к учительнице, а лицом к сестре, присевшей на соседний стул, и взяла ее за руки.

— Поспала? — спросила она. — Как же я тебе завидую. Мне тоже спать хочется. Если папа сейчас же не начнет свои предсказания, я уйду. Кстати, ты знаешь новости? Пальмира ушла к себе, не прощаясь, Лиссабона здесь вообще не появлялась, а Италия сбежала из дома.

Учительница Фернандес ушла поискать себе место рядом с учителями Роке Сан Луисом и Родриго Мойей, обиженная до глубины души пренебрежением к себе со стороны Армении, которая вот так, запросто, взяла и от нее отвернулась, даже без обычного «прошу прощения», подобающего воспитанному человеку. Нет, ни единого намека, никаких объяснений — ею просто пренебрегли.

Рикардо Кастаньеду появление Франции не заинтересовало; он не озаботился узнать о судьбе брата; рассудок его помутился под чарами подсевшей к нему экстраординарной девочки, называющей себя Женщиной, Умеющей Молиться, или Марианиты Веласко, — этакого пропитанного ядом куска сахара.

— Не могу сказать, что спала я в прямом смысле этого слова, — шепотом призналась Франция сестре.

Армения окинула ее взглядом с ног до головы.

— И с кем? — спросила она.

— С Ике.

— С ума сошла?

— Сошла.

— А лягушонок, он-то что?

— Если ты о Родольфо Кортесе, то он уже ушел, сто лет назад.

— Как ушел?

— Ике ему велел.

— Вот так просто взял и велел?

— Ну да.

— Полагаю, что лягушонок, пристыженный, ускакал. Как же это хорошо, но в то же время как же это плохо, Франция: этот Ике — просто сумасшедший, как ты можешь с ним связываться?

Франция ее не слушала. Она уже умоляла подвернувшегося официанта принести ей сока пассифлоры и тарелку бараньей ветчины с картофелем фри. Выглядела она изголодавшейся — или разбитой? — и терла ладонью лицо, как будто просыпаясь. Армения смотрела на нее с нескрываемым удивлением. Внезапно она испуганно наклонилась ближе к сестре.

— Франция, — зашептала она лихорадочным шепотом, — у тебя на руке кровь.

Она не отрывала глаз от руки Франции, лежавшей на столе. Франция резко убрала руку и, спрятав под стол, тоже принялась ее разглядывать.

— И правда, — изумилась она.

Она быстро опустила пальцы в стакан с водой и принялась смывать с руки пятна крови, потом нашла салфетку и как следует протерла ею руку. Кровь исчезла.

— Готово, — сказала она.

— Готово? — возмутилась Армения. — Но чья это кровь?

— Ике, — ответила Франция. — Не волнуйся. Я просто ударила его в шею авторучкой… всего лишь небольшой укольчик, кажется, он даже и не заметил.

— Ага, прям как в присказке: укол-укол, посади на кол…

— Не придуривайся.

— А он? Где он сейчас?

— Храпит, Армения, у меня в комнате. Мы… сделали это… шесть раз, понимаешь? Выходя, я закрыла дверь на ключ, чтобы никто его не нашел. Потом пойдешь со мной, ладно? Мы с тобой его разбудим, ведь не может же он остаться у меня в комнате на всю ночь. Мама меня тогда голыми руками убьет, прямо как есть: тепленькую и живую.

— Конечно, не убивать же ей тебя мертвую, — рассердилась Армения. Ике ей никогда не нравился. Она жалела лягушонка. Еще неизвестно, что хуже, подумалось девушке, обманщик-лягушонок или сумасшедший родственник. И тут она заметила другие пятна крови на красном платье Франции, а еще на голых плечах — пятна, похожие на укусы. Но об этом она сестре не сказала. Ее затошнило. Армения почувствовала, что от сестры пахнет сексом, Ике, разгоряченным телом и, что самое главное, кровью. Какая гадость, подумала она, Франции следовало бы принять душ.