Наконец тоненький голосок его кузины Адельфы ему ответил:

— Это Уриэлита, она нечаянно.

— Тогда пусть живет, — провозгласил Огниво. — Будь это мужчина, я бы его тут же урыл.

Грохнул не выстрел, а дружный хор голосов.

И тут в серых облаках дыма обнаружилось, что темное пятно — вовсе не попугай Уриэлы, а летучая мышь, одна из тех тварей, что в ужасе от разгульного веселья разлетались из сада. Так же проворно, как появилась, она упорхнула из столовой, а женщины не отказали себе в удовольствии истерически взвизгнуть в последний раз.

Приунывшая Уриэла села рядом с магистратом и, чтобы сменить тему и подколоть отца, спросила, какая трансцендентная причина удерживает его в этом месте.

— Admiratio[18], — ответил ей магистрат на латыни, тоже чтобы подколоть.

Однако Уриэла была не в том настроении, чтобы получать удовольствие от латыни.

— Папа, — сказала она. — Я хочу уйти.

— Итак, яблоко познания может сойти и для того, чтобы сбивать с ног пьяниц, — ответил ей отец. — Какой бросок. Тренировалась?

— Разумеется, нет, папа.

— Разумеется, да: я своими глазами видел, как яблоко описало полукруг и врезалось в морду этого разбойника. А я-то думал, что ты только в словах знаешь толк, дочка. Удар получился поистине библейским.

Уриэла вздохнула: отец смеялся.

— Можешь идти, — сказал он, на этот раз скупо и коротко. — Никто тебя здесь не держит.

Уриэла его не слушала. В ту секунду она заметила, что Марианита Веласко покидает столовую об руку с Рикардо Кастаньедой.

Экспортер бананов Кристо Мария Веласко дал разрешение дочери пойти танцевать.

— Кузен Рикардо уводит девочку, которая умеет молиться, — сказала отцу Уриэла.

Но магистрат уже не слушал ее. Он доставал сигарету, вторую за день; вот он сунул руку в карман, где обычно носил портсигар, и нащупал там конверт, который его беглая дочь Италия оставила для него.

— Письмо Италии, — произнес магистрат, словно сам себе подал сигнал тревоги.

Закурив сигарету, он принялся читать послание.

Любопытство Уриэлы пробудил тот факт, что отец полностью ушел в письмо и его ни капли не интересовали собравшиеся вокруг люди, — а ведь вплоть до этого момента он внимательно следил за происходящим, отвечал на каждый обращенный к нему вопрос, на каждый направленный на него взгляд. Уриэла ожидала, что, закончив чтение, он что-нибудь скажет, однако магистрат медлил; сигарета погасла в его руке; Уриэла подставила под нее пепельницу, и туда целиком упал длинный столбик пепла. Однако отец продолжал держать окурок в пальцах и снова и снова перечитывал письмо, то ли не понимая его, то ли заучивая наизусть. Уриэле тоже хотелось прочесть письмо, но отец молча убрал его и глубоко задумался. Уриэла предпочла его не отвлекать. В это трудно было поверить, но отец, казалось, вот-вот заплачет, а может, уже плакал, только беззвучно — его глаза покраснели. Никто ни разу в жизни не видел его слез вероятно, он просто никогда не плакал.

Присутствующие в столовой не заметили его смятения.

Огниво и Тыква по очереди рассказывали анекдоты, которые публика встречала с энтузиазмом. Время от времени в это дело вклинивался дядюшка Лусиано, а также дядюшка Баррунто, и Хосе Сансон, кузен магистрата, и Артемио Альдана, его друг детства, и рекламщик Роберто Смит и Юпанки Ортега, визажист трупов, — у всех у них в загашнике имелось несколько сотен анекдотов на все случаи жизни. Внезапно все дружно переключились на выкапывание из памяти самых сочных шуток и анекдотов. Все это представляло собой разительный контраст с охватившей магистрата печалью, свидетелем которой явилась исключительно его младшая дочь.

— Ты знала, что Италия беременна? — прошептал магистрат, спрашивая скорее себя, чем другого.

— Да, — сказала Уриэла и подумала, что побег сестры показался ей ошибкой, но может ли она ее судить?

— Но она не хочет ребенка.

Уриэла стала вспоминать свою встречу с Италией во всех подробностях.

— Сомневаюсь, — сказала она. — Она выглядела счастливой. — Магистрат не промолвил ни слова. Уриэла решила признаться: — Я помогала ей уйти из дома. Сама выносила на улицу ее чемодан. Там ее ждал жених, в грузовом фургоне, забитом сырыми цыплятами. И вся его семья приехала за ней. Даже бабушка.

— Она не хочет ребенка, — повторил магистрат.

Уриэла напрягла свою память.

— Да вроде как хотела.

— А здесь она пишет обратное, — объяснил магистрат и потянулся рукой к карману, но все же не стал вынимать конверт, к немалому разочарованию Уриэлы, запойной читательницы: кто скажет, что письмо беременной сестры хуже «Ста лет одиночества»?

— Ребенка она не хочет, — снова повторил магистрат, решительно соединяя ладони и переплетая пальцы. В первый раз он с изумлением осознал, что Италия не хочет рожать. «Никогда, даже в самом кошмарном сне», если цитировать ее слова, выведенные старательным почерком первоклашки. К тому же она умоляла его помочь ей избавиться от ребенка: «Я не смогла сказать тебе это лицом к лицу, но бумага все стерпит: я готова на что угодно, папа, только увези меня из этого куриного дома сегодня же, к тому же ты сможешь преподать им урок. Спаси меня, или я умру».

Неожиданно открывшаяся ему истина потрясла магистрата до глубины души, не столько от чего-то освобождая, сколько встав комом в горле. Разве не самой Италии следует это решать? Этот вопрос, пришедший ему в голову первым, сильно его расстроил: какое право имеет он, или семья жениха, или сам этот пентюх-жених, все эти торговцы цыплятами, принимать решение за Италию?

А церковь? Он слишком хорошо знал, что скажет на эту тему его друг монсеньор — да он поднимет крик до небес и примется рвать на себе одежды.

Магистрат был погружен в молчание, взгляд его смотрел в никуда, а столовая между тем заполнялась все возрастающим валом анекдотов и взрывов хохота; голоса раздавались из каждого угла, рассказывали пикантнейшие истории, перекрикивали друг друга. Не отставали и нареченные невесты, Эстер, Ана и Брунета, они тоже включились в общее соревнование, сыпали шутками, черными и желтыми, а нареченные женихи непристойно подбадривали своих невест.

Магистрат хмурил лоб. Его как будто раздирало внутреннее противоречие: что главенствует — моральный долг и право нерожденного ребенка на жизнь или свободное индивидуальное решение каждого человека относительно того, что касается только его. Но действительно ли дело касается только Италии? Свидетелем того, как он очевидным образом идет ко дну в этом бурном море, была только его младшая дочь. А Уриэла, оракул всех своих сестер, не знала, как протянуть руку помощи своему отцу, непогрешимому до тех пор Начо Кайседо. Внезапно она услышала, как он, будто не в себе, что-то бормочет, скосив взгляд на свой карман:

— Oprime ais. — А потом: — Delectabilissima sunt quae dicis[19].

Его переход на латинский в данный момент показался Уриэле потешной игрой, не соответствующей моменту. Сама она начала изучать латынь еще в детстве по двуязычному изданию басен Федра. Несколькими годами позже она совершенствовала свои познания при помощи томика трудов Николая Кузанского. Отец же изучал язык древних римлян в школе — поскольку в его время он еще входил в программу — и оттачивал в университете. Ему безумно нравилось, что одна из его дочерей выучила этот язык сама, воспользовавшись книгами из домашней библиотеки. Страшно гордый, он пользовался услугами дочки в качестве переводчика, когда, говоря на публике, ему случалось обронить парочку любимых латинских выражений. Это было семейной забавой, поэтому сейчас Уриэла удивилась, но тут же вспомнила, что отец имеет обыкновение наедине с собой думать на латыни — в минуты радости или всепоглощающей грусти либо когда решает какую-нибудь проблему — и что это для него вовсе не игра, а особый способ вникать в суть жизни. И тогда она прониклась к нему сочувствием, решив, что он сразу постарел, прочтя письмо Италии.