Чаррита Лус взорвалась:

— Ох, Сесилито, ты прям как маленький!

После чего все продолжили есть в гомоне толпы, посреди сельвы ртов, без конца открывавшихся и закрывавшихся, без остановки чем-то хрустевших и что-то глотавших. И тут вдруг Уриэла почувствовала, как рядом с ней что-то вспыхнуло, по крайней мере, ей так показалось, и это была Ирис, лицо которой залилось жарким румянцем, сделалось красным, как поспевший помидор. Уриэла перестала есть, собираясь спросить, что случилось, как вдруг и сама обнаружила причину неожиданного смятения Ирис: к ним приближался кузен Цезарь. В одной руке он держал тарелку с куском молочного поросенка, в другой — вилку.

— Ирис, — сказал он, — уступи-ка мне место, а себе поищи другое, в кухне.

Вмешаться Уриэла не успела и только с недоумением смотрела, как Ирис выскакивает из-за стола с тарелкой и исчезает в толпе, понурив голову.

На освободившееся место опустился кузен Цезарь с застывшей на лице гримасой хохота.

Поздоровался с Сесилио, потом с Чарритой. А Уриэлу схватил за руку, потому что она явным образом намеревалась пойти со своей тарелкой вслед за Ирис.

— Моя всезнающая кузиночка, — начал он. — Я столько лет о тебе думал, мечтал загадать тебе одну загадку, так сделай мне одолжение, сжалься надо мной. — Говоря это, он не забывал поглощать свою порцию поросятины, не обращая особого внимания на то, что нут и зеленый горошек сыплются изо рта на стол.

Сесилио и Чаррита встретили его слова с воодушевлением.

— Загадку? — переспросила Чаррита.

— Уриэла — самая премудрая в этой семье, — сообщил кузен Цезарь, — зайка-всезнайка, разве вы не знали? Но я заучил на память одну загадку, которую она ни за что не отгадает.

Сесилио Диес решительно фыркнул:

— Ставлю тысячу песо на то, что отгадает.

— Годится, — сказал кузен Цезарь и на несколько секунд обратил свою сияющую физиономию к Уриэле. Наблюдал, как она ест. Наконец, словно бросая вызов, принялся декламировать:

— Четверг, — ответила Уриэла. После чего вскочила на ноги и заявила: — Не забудь получить свои тысячу песо, Сесилито, а то эта свинья точно забудет.

И побежала искать Ирис.

Лиссабона шла в дом, в столовую, лавируя между столиками и людскими телами в саду, и вдруг остановилась как вкопанная: она почувствовала, что кто-то взывает к ней взглядом, что какая-то пара глаз притягивает ее; или же это оттого, что она учуяла нечто властно влекущее к себе? След кисловатого запаха, лишавшего ее покоя? Она вдохнула эти испарения и, что самое удивительное, обернулась взглянуть на густую сельву людских душ, роящихся в стремлении пожрать плоть, и там увидела его — одинокого, от всех обособленного, словно вокруг никого и не было. Весь мир исчез, тишина воцарилась: единственным оставшимся во всем свете существом оказался этот Сирило Серка, тот самый баритон, что незадолго до этой минуты голосом не от мира сего обратил ее в ледяную глыбу, тот старик, что мог бы быть ее дедушкой, пронеслось у нее в голове, вон тот, прожаренный солнцем, и вроде бы ниже ее ростом. Да нет, одного с ней роста; это тот смешной старик, что не только не сводит с нее глаз и улыбается, но еще и идет ей навстречу.

Капелька пота соскользнула из подмышки и поползла вниз, повергнув девушку в смятение — да с чего ей потеть? — как будто бы она пробежалась по шоссе, идущему в гору. И ей почудилось, что все усиливающийся горький аромат исходит от нее самой, однако вмиг стало понятно, что это не так: это точно от него, заключила она. И ощутила какое-то ошеломляющее доверие к этому баритону, а он уже кладет ей на плечи руки, уже привлекает ее к себе и целует в щечку; Лиссабону словно ударило током, и она сама не узнавала себя: странную, словно пыльным мешком ударенную, в состоянии частичной потери сознания — она сейчас упадет? «Какая же я идиотка, единственное, что для меня существует, — обожженное солнцем лицо пятидесятилетнего мужчины, который, ко всему прочему, не снимает с меня рук, и его голос».

Лиссабона слушала.

— Ваш батюшка пригласил меня пообедать в столовой вместе с вами, но меня опередил этот Пепе Сарасти, а вы, вероятно, знаете, какие сказки он обо мне рассказывает, что я, дескать, выучился петь, пока умерщвлял скот. На самом деле я выучился петь, пока мечтал, Лиссабона. Поэтому я предпочел бы поесть здесь, в саду, подальше от этого Пепе. Составите мне компанию? Могу ли я надеяться на такое счастье? Свободный столик у меня уже есть.

Лиссабона слушала. Не в силах произнести ни слова.

Неловкая, словно погруженная в транс, шла она вслед за Сирило Серкой — не только баритоном, но одновременно и мясником, напомнила она себе, к собственному неудовольствию.

Лиссабона больше не слышала его и уж тем более гостей; она прислушивалась исключительно к себе, к крикам внутри нее самой, к биению и трепету — это ее дыхание, что ли? Она ведь медсестра, через год получит диплом, и что тогда с ней будет? Сейчас у нее, без сомнения, артериальное давление повышено, а температура тела бьет все рекорды — тысяча градусов? «У меня на лице пот градом, и ладони тоже вспотели, и все тело потное, будто водой окатили»; и она тяжко вздохнула, как будто освобождаясь от бремени — бремени самой себя.

Она села за дальний столик — столик, который нашел он, между цветочными горшками, под высокими золотистыми папоротниками; их длинные листья, как пальцы, ласково касались ее волос.

— Какие же у тебя глаза, Лиссабона, — произнес баритон, не сводя с нее взгляда. — Они сияют.

Однако желтые глаза баритона сияли еще ярче: над нею, врезаясь в нее, ощутимо проникая внутрь, все глубже и глубже. Официант приносил им дымящиеся стейки, клубничные шербеты; Лиссабона не знала, из-за этого ли угощения или из-за неизвестности желудок ее сжимался, кишки сворачивались, внутри порхали бабочки. «Это все из-за его голоса», — с огромным трудом пробилась в ней мысль, а бабочки замельтешили еще сильнее, словно с ума сошли, и, безмерно удивившись самой себе, тому, что с нею творится, она позволила себе даже захихикать, как совершившая дурацкую ошибку маленькая девочка; мясник Сирило Серка, внимательно наблюдавший за ней, за каждым ее жестом, невольно, а может быть, намеренно рассмеялся вместе с ней, оба склонили головы, и головы эти друг друга касались. Оба были счастливы. Не сознавая этого.

В сознание Лиссабоны вновь прорвался его голос: — Вы — старшая из сестер?

— Я — вторая, — ответила Лиссабона. — Мне двадцать пять лет.

Зачем она упомянула свой возраст? Никто ее об этом не спрашивал.

Сирило подхватил тему:

— А мне пятьдесят, Лиссабона, я мог бы быть твоим отцом, но не дедом.

Неужто он услышал ее мысли о том, что Сирило мог бы быть ее дедушкой? Или она произнесла это вслух? Лиссабона опять покраснела, качнула головой, вновь рассмеялась и обрадовалась тому, что ребята из «Угрюм-бэнда» забрались на подмостки и зазвучала музыка; она обрадовалась тому, что баритон поднялся и предложил:

— Потанцуем?

Ирис Сармьенто не имела ни малейшего желания сообщать всем и каждому о том, что случилось у нее с Цезарем Сантакрусом. Сказать об этом она собиралась только Уриэле. Чтобы разделить с ней охватившее ее опустошающее чувство одиночества: что с ней станется, если вдруг не будет сеньоры Альмы? Этот вопрос появился у нее в голове сразу после перенесенного насилия. Первый раз в жизни ей открылось, кто она есть. То, что она испытала, никогда не могло бы произойти ни с одной из сестер Кайседо, подумалось ей. Ее зовут Ирис Сармьенто, и даже эта фамилия придумана; нет у нее ни настоящей фамилии, ни отца, ни матери, ни сестер и братьев. За исключением Уриэлы и сеньоры Альмы, абсолютно никого не затронет, если она сбежит на пастбище или бросится под утренний поезд.