Это же ему первому следовало предоставить возможность произнести речь и прочесть молитву во имя мира, раньше баритона, этого бессовестного мясника, которому вообще не следовало позволять петь. Подумать только — позабыть о молитве! Что ж такое творится в этой семье? Монсеньор никак не ожидал от юбиляров столь монументальной ошибки. Но не станет же он сам возмущаться. И коль скоро никто за него не вступился — все потеряно. Если даже эти благочестивые сеньоры не сказали ни слова, он уж точно предпочтет смолчать. Выражать свою досаду было бы недостойно.

— О времена, о нравы, — заметил монсеньор, обращаясь к секретарю. — Теперь никто не воздает хвалу Господу.

— Вот именно, — поддержал тот, — и это означает, что в данной семье обязательно случится какая-нибудь дьявольщина.

Монсеньор Хавьер Идальго покачал головой, скорее с глубокой печалью, чем с разочарованием: ему были ведомы и собственные ошибки, за которые он просил прощения у Господа; возможно, прошлое его и небезупречно, но во всем-то остальном он непогрешим; он самый добропорядочный священнослужитель. Монсеньор собирался уже ответить секретарю, укорить того за подлог (ничего дьявольского в доме магистрата произойти просто не может), когда его окружили Альма, Адельфа и Эмператрис. Все три дамы догадались о причине дурного самочувствия священника, к стыду своему в самую последнюю минуту: ему не предоставили слово, о нем забыли. Все три дамы покраснели, но труса не праздновали.

— Видали адвокатов? — вопросила Адельфа. — Они едва не слопали столы вместе со скатертями и приборами.

За ней вступила Эмператрис:

— Как же оголодала страна, прости господи; при виде жареных поросят все словно с ума посходили, и с обедом пришлось поторопиться.

Наконец Альма с примирительным вздохом произнесла:

— Однако вы, монсеньор, дадите нам свое благословение в столовой. В более камерной обстановке. К тому же, если пойдет дождь, мы не намокнем. И сможем внимать вашим речам с тем тщанием, коего они заслуживают.

Монсеньор Идальго остановился. Пристально, одну за другой, оглядел он сестер Сантакрус, долго всматривался в глаза Альмы, однако ничего не сказал и возобновил свое шествие в столовую.

«Устроил мне выволочку одним взглядом», — усмехнулась Альма. Она сочла себя несправедливо обиженной: не может же она думать и помнить обо всем, у нее ведь не сто голов. Монсеньору следовало самому подняться на подмостки, взять микрофон и возблагодарить Господа; ее не так поняли, над ней издеваются. Затем она покопалась в памяти и извлекла на свет божий истинное обличье монсеньора. «Монсеньоришка-дегенерат», — подумала она, с горьким наслаждением обсасывая каждое слово. Но, играя на публику, она горестно вздохнула, словно раскаиваясь, хотя про себя кричала: «Да катись ты к чертям собачьим».

Юный секретарь изобразил на лице двусмысленную улыбку. Адельфа и Эмператрис смутились: как же могли они лишить падре его Молитвы? Как о нем позабыли? Это же смертный грех.

Уже бог знает сколько времени три Цезаря разыскивали Уриэлу в толпе. Громко звали, рыскали по всем углам. Уриэлу они так и не нашли, зато в самом дальнем углу обнаружили Перлу за столом с тремя мужчинами, незнакомыми мальчикам: это были фокусник Конрадо Оларте, университетский преподаватель Маноло Зулу и профессиональный велогонщик Педро Пабло Райо, по совместительству учитель физической культуры. Они пили ром. Ни одного из них ничуть не интересовали исходящие паром куски жареной свинины на тарелках, только что поставленных перед ними.

— Мама! — хором сказали Цезари. У них была новость, о которой им хотелось вопить во всю глотку, потому что она здорово их взволновала. — На заднем дворе — дохлая собака.

Трое мужчин разинули рты.

— Ну, — сказала Перла сыновьям, — все мы когда-нибудь умрем.

Трое мужчин рассмеялись.

Фокусник Оларте протянул руку к уху младшего из Цезарей, секунду его потрепал, после чего в его белых пальцах откуда ни возьмись появилась монетка в пятьдесят сентаво.

— Магия! — вскричал велогонщик Райо.

Фокусник предложил эту монетку мальчику, но тот не захотел ее взять; выглядел он разочарованным.

— Скоро придут клоуны, — объявил фокусник. — Если меня попросят, я надену плащ и шляпу и буду творить чудеса.

Ну да, шляпа ему понадобится, подумал старший из Цезарей, ведь фокусник-то совсем лысый.

Перла, безразличная ко всему на свете, снова потянулась к рюмке.

Трое мальчишек уже догадывались, уже предчувствовали, в каких мирах блуждает их мать, когда выпьет: она прекращала быть сама собой и становилась для них незнакомкой. Она смотрела на них, не видя, и слушала их, не слыша.

И они ушли от нее — навсегда.

— Ваш ответ, — обратился университетский преподаватель к Перле, изобразив перед ней медленный полупоклон, — имеет отношение к самой высокой философии. Он обязательно побудит ваших мальчиков к размышлениям, не беспокойтесь.

Говоря это, он не сводил глаз с ног Перлы, с этих обнаженных и длинных ляжек, одна из которых внезапно снялась с другой. По той причине, что в Перле проснулось беспокойство по поводу детей. Она собралась пойти вслед за ними, дважды попыталась встать со стула, но оба раза потерпела в этом намерении неудачу: тело ее дрожало, словно слепленное из желатина, и сил хватило лишь на то, чтобы вновь положить ногу на ногу и завязать их узлом, будто возводя крепость. И она снова чокнулась со своими ухажерами.

Уриэла видела, что к дому в окружении матери и двух тетушек направляется монсеньор, и это заставило ее отказаться от первоначального намерения пообедать в кругу семьи; она предпочла поискать для себя свободный столик в кишащем народом саду. Столики были накрыты на четверых; она нашла один, занятый наполовину: за ним сидели двое из «Угрюм-бэнда», вокалистка Чаррита Лус и Сесилио Диес — оба громоподобно шутили и с жадностью опустошали свои тарелки. Девушка подсела к этим двоим и попросила официанта заменить для нее козлятину на рыбу. Это была еще одна особенность Уриэлы, немало раздражавшая ее мать: она не ела мяса, только рыбу, и то нехотя. Рядом с Уриэлой оставалось еще одно свободное место, которое вдруг оказалось занято Ирис, к вящему удивлению Сесилито: разве она не служанка в этой семье?

Ирис присела к столу вовсе не для того, чтобы пообедать.

— Мне бы переговорить с тобой с глазу на глаз, Уриэла, — скороговоркой произнесла она. Ей не хотелось, чтобы ее слова услышал Сесилио, крестник сеньоры Альмы.

— Очень хорошо, — ответила Уриэла, — но сперва мы с тобой пообедаем.

— Да мне не положено, — сказала Ирис, — я должна прислуживать.

— Прислуживать? — засмеялась Уриэла. — Здесь пруд пруди разной прислуги, а ты — моя сестра, так что просто обязана поесть со мной. — И она протянула Ирис нож и вилку, после чего вооружилась своими приборами и приступила к куску рыбы.

Ирис была мертвенно-бледной. Через силу она принялась за телятину.

— Имей в виду, — предупредила Уриэла, — имеется и клубничный сорбет, это если ты вдруг мясом подавишься.

Они были ровесницами, вместе росли, вместе учились в средней школе, и хотя сеньора Альма позаботилась о том, чтобы каждый сверчок знал свой шесток (Ирис она послала на курсы кройки и шитья, в то время как Уриэла продолжила обучение в старших классах), девочки оставались самыми близкими подругами и вместе ходили в кино. Однажды в задумчивости Уриэла даже допустила, что Ирис ей роднее старших сестер.

— Свекольный салат — просто объеденье, — объявила во всеуслышание Чаррита Лус.

— А что скажете о баритоне? — осведомилась Уриэла.

— Нечто прилизанное и картоноподобное, но сгодится, — вынес вердикт Сесилио.

— Райский голос, — не согласилась с ним Чаррита Лус, весьма рослая и костлявая мулатка с подернутыми поволокой глазами. — Солнце пальцем не закроешь.

Сесилио Диес поднял глаза к небесам, сощурился; поискал солнце; поднял палец.

— Я закрыл, — объявил он.