Задиры остановились, сложив на груди руки, и навострили уши. Обидные слова прокричал мяснику не кто иной, как Пепе Сарасти, близкий друг и ровесник Начо Кайседо.

Магистрат занял позу, словно приготовился произнести речь мирового значения. Он сосредоточился, нахмурил брови. Но — передумал вещать и был весьма краток.

Он поблагодарил любимых своих родственников; отметив, что ему «очень трудно говорить после того, как столь одаренный вокалист, Сирило Серка, спел для нас слаще канарейки, порадовав наши сердца гимном во славу любви, посланным нам свыше. Я хочу, чтобы все вы были счастливы сегодня в этом доме, в общем нашем доме. Поприветствуйте же того, кто собрал всех нас, подарив нам эту отрадную возможность — увидеться в этот день, самый счастливый день моей жизни: Альму Росу де лос Анхелес Сантакрус, мою обожаемую супругу», — сказал он.

Вновь зашумело море аплодисментов.

К микрофону придвинулась сеньора Альма, но в это мгновение случилось то, что ее остановило: всеобщее внимание привлекло какое-то разноцветное оживление в толпе; те двое, что уже успели сцепиться, к неудовольствию гостей, вновь взялись за свое; спорщики были, несомненно, друзьями, или, по меньшей мере, знакомыми, однако Сирило Серка вновь упер свою грудь баритона в выпирающий круглый живот противника и принялся толкать его.

— Будьте добры, Сирило, — взметнулся голос Альмы Сантакрус, — и вы, Пепе Сарасти: если вы собрались целоваться, то занимайтесь этим в каком-нибудь укромном местечке.

Громыхнул общий хохот. Последующие слова Альмы оказались решающими.

— Сеньоры настолько проголодались, что у них вконец испортилось настроение, — сказала она.

Новый взрыв хохота.

— А раз так, то перед танцами хорошо бы нам сначала пообедать. Я, например, уже хочу есть, а вы разве нет?

В ответ ей со всех сторон прозвучало дружное «да». Где-то заплакал младенец, словно подтверждая охватившее всех чувство голода, и счастливая толпа радостно загомонила.

— Смотрите, смотрите туда! — воскликнула сеньора Альма, и голос ее преобразился, стал влажным, потому что как раз в этот момент она глотала слюну.

Унизанной множеством колец рукой она указывала в угол сада, где расположилось некое подобие алтаря — три высокие фигуры на штативах под покрывалами. Повинуясь поданному сеньорой знаку, три официанта одновременно сдернули с фигур покрывала; дружные вздохи восхищения сотрясли сад: взорам присутствующих предстали три молочных поросенка, похожие на раздувшихся китов, — три набитых фаршем живота, три головы с обгоревшими ушами. Разинутые пасти, казалось, криком кричали, требуя, чтобы их поскорее съели.

— Их медленно прожаривали в течение не скольких дней, — торжественно провозгласила горделивая сеньора, — чтобы добиться этой… хрустящей золотистой корочки… Кто желает попробовать поросенка — становитесь в очередь, но только чур не толкаться, каждый получит свою порцию; не беспокойтесь, хватит на всех. А кто не хочет, тот может сразу занять свое место за столиком. Их здесь полно, но это как будто один большой стол: каждый сможет поговорить с кем угодно, кричать никому не придется. К вам обязательно подойдут официанты с другими блюдами. Можно будет с удобством подождать своей очереди.

В эту секунду кто-то бросил к ее ногам алую розу, и она тут же ее подняла.

— Сохраню ее на веки вечные, — объявила сеньора Альма и приложила усилия к тому, чтобы не расплакаться, или, по крайней мере, так это выглядело. — Сейчас я прочту вам меню, звучащее для меня истинной поэзией. — Рука с зажатой в ней голубой картой затрепетала. — Итак: телятина под винным соусом, свежая рыба, свиные отбивные, тушеная козлятина, ягненок на гриле, овощной крем-пюре. Рекомендую канапе с креветками в оболочке из копченого лосося, запеченную спаржу с хамоном, нут с перепелиными яйцами, цыпленка пашот с йогуртом и абрикосами, крокеты с хамоном, свинину с яблоками. Кушайте досыта, пейте допьяна, дорогие гости. Под занавес вас ждет торт с цветами бузины.

Каждое наименование этого перечня гости встречали ахами и охами, закатыванием глаз, словно в трансе, замиранием. У всех уже текли слюнки.

Жестом прорицательницы сеньора Альма взмахнула рукой, и из угла выступило целое войско официантов, выстроившихся в шеренгу; споро и ловко принялись они разносить блюда. Но большинство гостей проигнорировало предложенное меню и огромной волной устремилось к алтарю с молочными поросятами; там все выстроились в шумную радостную очередь, состоявшую из нижних чинов министерства юстиции, крючкотворов и гоняющихся за клиентами адвокатов; эта публика получала свои тарелки, опустошала их, снова вставала в очередь за добавкой и покидала дом магистрата, прижимая к себе тарелку, чтобы съесть ее содержимое у себя дома. В предчувствии скучной вечеринки или же вследствие чрезвычайного количества гостей? Как бы то ни было, но раскромсанных на порции трех поросят оказалось вполне достаточно для того, чтобы со сцены исчезло целое министерство юстиции.

Магистрат стоял в окружении дочерей. Однако Альма Сантакрус, которая распоряжалась здесь абсолютно всем, не оставила ему ни единого шанса побалагурить: отвела мужа в сторонку и вручила предметы, только что обнаруженные Хуаной в процессе наведения порядка в библиотеке: жилет из страусиной кожи и прощальное письмо Италии, которое магистрат, не читая, тут же спрятал в карман.

— Полагаю, что она сбежала к семейке Порто, — высказала предположение сеньора Альма, — этого и следовало ожидать.

Магистрат уставился на небо — фирменный признак его раздражения.

— Если она и уйдет из дома, то по взаимному согласию, — сказал он. — А пока оно не будет получено, ей придется вернуться, сегодня же. Я сам привезу ее обратно. — И со словами: — Вот вам дар небес, — отдал жилет из страусовой кожи одному из своих подчиненных, который как раз подошел проститься.

Тогда Альма вновь взяла на себя роль распорядительницы:

— Нам, наверное, лучше пройти в столовую. Пообедаем по-семейному, с монсеньором.

И они всей компанией направились в дом, в столовую: шли между столиками по саду, приветствуя то одного, то другого гостя, время от времени останавливались. Шествие возглавляли магистрат, Франция, Армения и Пальмира (Лиссабоны и Уриэлы с ними не было); преподавательница изящных искусств Обдулия Сера, учительница начальной школы Фернанда Фернандес, просватанные невесты Эстер, Ана и Брунета, а также особы, известные как Сексилия и Уберрима. За ними следовала другая компактная группа, поскольку Альма взяла на себя труд отобрать среди гостей тех, кому будет предложено пообедать вместе с ними: ее брат Баррунто Сантакрус, супруга последнего Сельмира и их сын Риго, Хосе Сансон, кузен магистрата, Артемио Альдана, друг детства магистрата, так называемый Огниво, кузен Альмы, так называемый Тыква, другой кузен, дядюшка Лусиано, брат магистрата и производитель детских игрушек, с супругой Лус и дочками Соль и Луна. К этой группе кое-кто присоединился и по собственному желанию, среди них: судья Архимед Лама и три дамы — национальные судьи, сестрички Барни, та, которую зовут Курицей, Пепа Сарасти и Леди Мар, Пепа Соль с супругом Сальвадором Кантанте, который был нем и к тому же играл на трубе, а также некоторые пользующиеся особым доверием семьи: Цветики, Майонезы, Мистерики и Жала, включая по сей день здравствующих дедушек и прадедушек, — обнаружившие в стремлении к предложенному им меню здравого смысла не более и не менее, чем разыгравшегося аппетита.

Сеньора Альма отправилась за монсеньором — умолять его пройти в дом, в столовую, на почетное место. Монсеньор выслушал обращенную к нему просьбу и пришел в смятение; судя по всему, он хотел что-то сказать, но промолчал и вместе со своим секретарем присоединился к направлявшейся к дому процессии в сопровождении Адельфы и Эмператрис, не отпускавших их от себя. Они замыкали процессию.

На одном из поворотов монсеньор оторвался от своих телохранительниц, поскольку у него возникла срочная необходимость перекинуться парой слов с секретарем наедине. Он чувствовал себя обиженным, павшим жертвой нанесенного ему оскорбления, не столько его ошеломившего, сколько опечалившего: ему не дали слова на подмостках.