Покрасневшее лицо кузена Цезаря между ее ног, его нос, который ее обнюхивает, его рот и зубы, которые ее кусают, да и вся его мокрая от пота рожа остались мерзким воспоминанием, от которого ее едва не выворачивало наизнанку. Кроме того, это был ее позор, ее унижение: как будто по ней боров в свинарнике потоптался. Она чувствовала отвращение к себе самой; встать бы сейчас под душ или хотя бы сменить нижнее белье.

Напрасными оказались ее попытки открыть Уриэле всю эту гнусность, пока обе они доедали свой обед в «детском уголке» — вытянутой части сада, где среди пенопластовых жирафов под воздушными шарами и лентами серпантина были расставлены маленькие столики. Именно там нашла и отловила троих Цезарей донья Хуана, чтобы они, в конце-то концов, пообедали; трое мальчишек спрятались в огромную, стянутую металлическими обручами бочку из американского дуба — та стояла без крышки, украшая собой угол сада. А как только Цезари увидели Уриэлу, они вынудили ее пообещать, что после обеда пойдут на задний двор вместе: они хотят показать ей кое-что интересное, — а потом сразу же наполнят бассейн водой, да? И тогда можно будет поплавать. Как только эта троица окружила Уриэлу, Ирис едва не расплакалась. У нее возникло чувство, что она лишилась точки опоры всей своей жизни, что земля уходит у нее из-под ног, разверзается и заглатывает ее: разве эти мальчики — не сыновья Цезаря Сантакруса? Как она теперь может пожаловаться, что совсем недавно Цезарь распростер ее на черном столе и… и появилась Перла? Как рассказать о том, как после этого Перла пришла к ней в кухню и прямо там, среди целой толпы горничных и поваров, в клубах поднимающегося над кастрюлями пара, тайком просила у нее прощения? И как поведать, что та насильно всучила ей целую пачку банкнот и еще раз повторила: «Ничего же страшного не случилось, Ирис, мы просто возьмем и забудем об этом, правда же?»

Сказала и ушла.

Возмущенная до глубины души, Ирис побежала к стоявшему под разделочным столом мусорному баку и выбросила в него пачку денег.

А теперь, понятия не имея, по какой причине — вероятно, желая развеять скуку откровенно зевающей Уриэлы, — вместо того чтобы раскрыть всю эту убийственную для нее правду, Ирис заговорила вдруг о Марино Охеде. И ограничилась исключительно рассказом о том, как охранник без конца попадается ей на глаза, словно преследует, как он ей улыбается и как буквально сегодня попытался поцеловать ее в гараже.

— Мне показалось, что я умираю, — сказала Ирис.

— Что ты умираешь, — повторила Уриэла. — От наслаждения?

И засмеялась, наперекор буре, терзавшей в эту минуту сердце Ирис. Вслед за ней рассмеялась и Ирис, в отчаянии оттого, что не смогла рассказать Уриэле, о чем собиралась. Так и не открыв ей свою неприкаянность, она продолжила говорить о Марино: он спрашивал, есть ли у нее выходной день, когда они могли бы куда-нибудь вместе пойти. Выходной, повторила про себя Уриэла, донельзя огорченная и пораженная: ведь у Ирис и в самом деле не было ни одного свободного дня. Конечно же, сама Ирис свободна, подумала она, — или же нет?

— Ладно, я поговорю с мамой о твоих выходных, — пообещала она, сочтя вопрос исчерпанным.

Ей и в голову не могло прийти, какие бездонные адские пропасти клокотали в груди Ирис, вновь попытавшейся поделиться с Уриэлой своим секретом. Но сделать это ей так и не удалось: Уриэлу внезапно похитила целая толпа детей — мелкие горели нетерпением пойти с ней во двор и поразить зрелищем дохлой собаки.

Но Ирис все еще не хотелось отпускать от себя Уриэлу, она уже готова была окликнуть ее, чтобы пожаловаться на свое несчастье, частично переложить на подругу груз случившегося с ней кошмара, но тут появилась Хуана: Ирис срочно понадобилась ей в кухне.

Ирис побрела вслед за старой кухаркой.

Шла покорно, пробираясь сквозь толпы гостей. И вдруг обо всем позабыла.

Вдруг оказалось, что в голове у нее — только выходной день и Марино Охеда: выходной день, ее выходной день, ее день.

Тогда она бросилась к тому самому углу в кухне, где под столом стоял мусорный бак, засунула руку в отбросы и выудила оттуда деньги.

Еще раньше, чем Франция успела присоединиться к группе девушек, еще до того, как начал петь баритон, Родольфо Кортесу удалось-таки сбежать от Ике и, растворившись в толпе, отправиться на поиски Франции; он думал, что вернул ее, что вот же она, снова здесь и мирно щиплет травку у него на ладошке. Когда он стал умолять ее поверить ему и поклялся, что в противном случае просто покончит с собой, глаза Франции увлажнились от счастья: их любовь непотопляема. В тот же миг его острым жалом пронзило возбуждение, и он был всецело уверен, что ее тоже. И он озадачился вопросом, не совершил ли ошибку, решив жениться на Гортензии Бурбано Альварадо, дочери губернатора дель Валье, не лучше ли ему сохранить помолвку с дочерью всемогущего магистрата? Но поезд уже ушел, напомнил он себе и энергично скрестил пальцы: наилучший выход — завершить эту историю любви золотой брошью, найти какую-нибудь укромную дыру, любую каморку в этом безумном замке, пусть даже под лестницей, раздеть там Францию и заняться с ней любовью так, как никогда прежде, оттрахать ее в последний раз.

Францию он желал до боли. Боль поселилась внутри него. Собственная страсть его ужасала. Но внутренняя лихорадка ничем себя не проявляла: ни на его лице, ни в голосе. Он вел себя как робкий лягушонок — он и сам об этом знал и уверял себя, что в этом и заключается власть Родольфо Кортеса над миром.

Наконец-то он увидел Францию и приблизился к ней.

Взял ее за руку повыше локтя и вывел на миг из круга подруг. И с несвойственной ему ранее страстью поцеловал под ивой. Договорился о встрече в ее комнате после трапезы. Франция будет обедать в кругу семьи, за одним столом с монсеньором и магистратом. Родольфито прекрасно понимал, что там обязательно будет и Ике, двоюродный брат Франции — «женишок твоего детства», — с горечью сказал он ей, — и поэтому предпочел остаться незамеченным, пообедать в саду, а потом подняться в комнату Франции, где они и воссоединятся. На том они и порешили, поглядывая друг на друга с неким озорством и любопытством, как пара заговорщиков. Ни тот, ни другой не обратили внимания, что в размытом пятне из множества лиц маячит и лисья мордочка Рикардо Кастаньеды, который сосредоточенно их слушает. Шпионить за Родольфито поручил ему Ике, и это принесло свои плоды. Такого Ике никак не ожидал: Франция и это земноводное договариваются о свидании после обеда — ни больше ни меньше.

Родольфито Кортес ликовал. Он возродится. Даже аппетит проснулся. Посему нашел себе местечко за столиком, занятым двумя незнакомцами: Батато Армадо и Лисерио Кахой, парочкой гигантов, тайных протеже магистрата, его скромных и молчаливых телохранителей. Рядом с ними, в абсолютном молчании, он прослушал голос баритона, проникся словами сеньоры Альмы и смирился с тем, что будет пить аперитив, пролагающий дорожку к обеду, позволяя течь времени, что приближает столь желанную для него минуту, когда он возляжет с Францией на ее ложе, как раз там, где он сидел рядком с Ике, там, где он был унижен, где его унизила сама Франция, напомнив об ограблении на Девятнадцатой улице. Это унижение усилило не только его негодование, но и похоть: он еще сильнее возжелал Францию, он возжелал видеть и чувствовать ее обнаженной, растормошить ее. Все это он вопил про себя.

К этому моменту у него уже завязался разговор с двумя шкафами за столиком. Они и в самом деле представляли собой индивидов достаточно корпулентных и прямоугольных. С лицами плохих парней, подумал Родольфито. Они сообщили, что работают шоферами в министерстве юстиции, что магистрат для них как отец родной.

— А вы? — спросили они него. — Вы юрист?

— Я — биолог, — ответил Родольфито. — И жених Франции Кайседо Сантакрус, старшей дочери магистрата.

Телохранители выслушали эти слова с явным недоверием: почему же он в таком случае не обедает с семьей магистрата? Но спрашивать не стали, однако вопрос вроде как повис в воздухе. Он явственно читался в глазах гигантов, в непроизвольном движении губ, выдающем разочарование. Родольфо Кортесу не хватило времени придумать ответ на этот невысказанный вопрос: во-первых, официанты стали разносить блюда, а во-вторых, на остававшийся свободным стул плюхнулся Рикардо Кастаньеда, жуткий братец ужасного Ике Кастаньеды.