В этой мечте не могло случиться ничего дурного, ничего такого, с чем нельзя справиться. Но кое-что всё же случилось. Сначала поползли слухи, за ними последовали заголовки. «Я показал мерзавцу, где РАКИ зимуют», – наконец объявил Джон Уэйн своим особенным голосом, низводившим смертельно опасные клетки до заурядных хулиганов, но даже так все почувствовали, что итог этой битвы предсказать невозможно, эту схватку Джон Уэйн мог проиграть. Нащупать границы иллюзии и реальности мне, как и всем, бывает трудно, и мне не очень-то хотелось встретить Джона Уэйна тогда, когда он сам, должно быть, испытывал те же затруднения. Однако именно так и случилось: в Мексике во время съемок, которые столько раз задерживала его болезнь, в той самой стране мечты.

Для Джона Уэйна это была 165-я картина. Для Генри Хэтэуэя – 84-я. 34-я для Дина Мартина, отрабатывавшего старый контракт с Хэлом Уоллисом, для которого, в свою очередь, это была 65-я независимая картина. Снимали вестерн под названием «Сыновья Кэти Элдер». После задержки в три-четыре месяца наконец удалось отснять в Дуранго натурные сцены, а сейчас подходили к концу павильонные съемки в студии Чурубуско неподалеку от Мехико-сити. Солнце пекло, воздух был чист, время было обеденное. Мексиканские парнишки из съемочной группы сосали ириски под перечными деревьями, техники засели в местечке неподалеку, где за один американский доллар можно было взять фаршированного лобстера и текилу, а самые ценные кадры, ради которых всё и затевалось, сидели вокруг большого стола в темной, похожей на пещеру столовой, ели huevos con queso и запивали пивом «Карта бланка». Небритый Дин Мартин. Мак Грей, который ходит за Мартином хвостом. Боб Гудфрид, ответственный за связи с общественностью в компании «Парамаунт», который прилетел, чтобы распорядиться о трейлере, человек с чувствительным желудком. «Чай с тостом, – наставлял он. – Вот самое то. На салат полагаться не стоит». Генри Хэтэуэй, режиссер, который Гудфрида, кажется, не слушал. И Джон Уэйн, который не слушал, кажется, никого.

– Невероятно долгая неделя, – в третий раз произнес Дин Мартин.

– Как ты можешь так говорить? – возмущенно воскликнул Мак Грэй.

– Не-ве-ро-ят-но дол-га-я не-де-ля, вот так и могу.

– Ты ведь не хочешь, чтобы она побыстрее закончилась?

– Скажу прямо, Мак. Я хочу, чтобы она закончилась. Завтра вечером сбрею эту бороду, доберусь до аэропорта, и адьос, амигос! Только меня и видели, мучачос!

Генри Хэтэуэй прикурил сигару и с нежностью похлопал Мартина по плечу:

– Не завтра, Дино.

– Генри, что ты еще решил доснять? Мировую войну?

Хэтэуэй снова похлопал Мартина по плечу и посмотрел куда-то вдаль. На другом конце стола заговорили о человеке, который несколько лет тому назад предпринял неудачную попытку взорвать самолет.

– Он всё еще за решеткой, – внезапно сказал Хэтэуэй.

– За решеткой? – Мартин на мгновение отвлекся от размышлений о том, как поступить с клюшками для гольфа – отправить домой с Бобом Гудфридом или поручить Маку Грею. – За что его посадили, если никто не погиб?

– За покушение на убийство, Дино, – мягко ответил Хэтэуэй. – Это тяжкое преступление.

– То есть даже если кто-нибудь только попытается меня убить, его посадят?

Хэтэуэй вытащил сигару изо рта и посмотрел через стол. «Меня бы кто пытался убить, до тюрьмы бы не дожил. Ты что скажешь, Герцог?»

Человек, к которому была обращена последняя реплика, очень медленно вытер рот, отодвинулся на стуле и встал. Вся жизнь, вся правда была в этом движении, которое тысячи раз становилось кульминацией в каждой из 165 картин, на мерцающих фронтирах и фантасмагорических полях боя, и сейчас, в столовой на студии Чурубуско близ Мехико-сити, напряжение вновь достигло высшей точки. «Точно, – прорычал Джон Уэйн. – Я бы такого прибил».

В те дни на последней неделе съемок почти все актеры, занятые в «Сыновьях Кэти Элдер», разъехались по домам; остались только исполнители главных ролей: Уэйн, Мартин, Эрл Холлиман, Майкл Андерсон-младший и Марта Хайер. Хайер почти не было видно, но то и дело кто-нибудь ее упоминал, обыкновенно как «нашу девушку». Эти актеры провели вместе уже девять недель, шесть из них в Дуранго. В Мехико-сити всё было несколько иначе. Сюда любят ездить жены – покупать сумки, ходить на вечера Мерл Оберон и разглядывать ее картины. Но Дуранго не то. От одного лишь названия кружится голова. Страна мужчин. Место, где начинается Запад. В Дуранго росли мексиканские кипарисы, бежал водопад, трещали гремучие змеи. Погода давала о себе знать – из-за холода по вечерам натурные съемки дважды откладывались до переезда в павильоны Чурубуско. «Это из-за нашей девушки, – объясняли мне. – Девушку нельзя держать на таком холоде». В Дуранго готовил Генри Хэтэуэй; гаспачо, ребрышки и стейки заказывал с авиадоставкой из «Сэндз» Дин Мартин; в Мехико-сити он хотел готовить сам, но администрация отеля «Бамер» не разрешила ему поставить в номере кирпичную печь для барбекю. «Если вы не побывали в Дуранго, вы всё пропустили», – говорили актеры между собой, иногда в шутку, а иногда всерьез, и в конце концов присказка прижилась. Дуранго – потерянный рай.

Мексико-сити не Дуранго, но и не Беверли-Хиллз. Больше на той неделе в Чурубуско никто не снимал, и внутри просторного павильона, на двери которого висела табличка LOS HIJOS DE KATIE ELDER, а вокруг на ярком солнце стояли перечные деревья, можно было хотя бы на время выстроить особый мир мужчин, которые любят делать вестерны, мир дружеской преданности и добродушных шуток, сентиментальных признаний и общих сигар, бесконечного потока обрывочных воспоминаний; мир разговоров у костра, единственная цель которых – чтобы в ночи, на ветру, шорох в траве и листьях прерывался человеческим голосом.

– У меня на съемках как-то случайно ударили каскадера, – говорил Хэтэуэй между дублями тщательно срежиссированной сцены драки. – Как же его звали? Он еще женился на Эстель Тейлор. Познакомился с ней в Аризоне.

Вокруг него собиралась съемочная группа, сигары переходили из рук в руки. Тонкое искусство постановочного боя требовало сосредоточения.

– Я только раз одного парня ударил, – поделился Уэйн. – В смысле, случайно. Майка Мазурки.

– Интересный ты парень… Слышите, Герцог только одного человека в жизни ударил. Майка Мазурки.

– Интересный выбор.

Вокруг шепчутся.

– Это был не выбор, я случайно.

– Могу себе представить.

– Еще бы.

– Боже! Майк Мазурки!

Беседы не смолкали. Там был Уэб Оверлендер, который гримировал Уэйна уже двадцать лет, сутулый, в синей ветровке, он раздавал всем пластинки «Джуси фрут». «Спрей от насекомых, – ворчал он. – Тоже мне. Видали мы ваш спрей от насекомых в Африке, ага. Помните Африку?» Или: «Моллюски на пару. Тоже мне. В пресс-туре „Хатари!“ мы ими объелись. Помните „Букбайндерс“?» Был там и Ральф Волки, который последние одиннадцать лет тренировал Уэйна, в неизменной красной бейсболке и с вырезкой статьи Хедды Хоппер про Уэйна. «Эта Хоппер просто невероятная, – повторял он снова и снова. – Не чета всем этим писакам. Те только и твердят болен-болен, болен-болен. А у него боли, кашель, работа целыми днями, и он никогда не жалуется. Да у этого парня лучшие хуки со времен Демпси, какое „болен“?»

И, конечно, там был сам Уэйн, с боем вписывающий 165-ю картину в свой послужной список. В шпорах тридцатитрехлетней давности, пыльном шейном платке, голубой рубашке. «Для таких фильмов несложно подобрать одежду, – поделился он. – Можно надеть голубую рубашку, а в Долине памятников – желтую». Уэйн носил относительно новую шляпу, в которой до смешного походил на Уильяма Харта. «У меня была любимая кавалерийская шляпа, но я одолжил ее Сэмми Дэвису. А он ее вернул в таком состоянии, что уже не наденешь. Наверное, пока он ее носил, каждый подходил к нему и хлопал по макушке со словами: „Окей, Джон Уэйн…“ Мол, в шутку».