Газовый обогреватель то тускнеет, то разгорается, мисс Баэз смотрит на него, кутаясь в свободное шерстяное пальто. «Все говорят, я политически наивна. Так и есть, – говорит она, недолго помолчав. Джоан часто признается в этом незнакомым людям. – Как и те, кто занимается политикой. Иначе мы бы столько не воевали, не так ли?»
Открывается дверь, и входит невысокий мужчина среднего роста в самодельных сандалиях. Это Мануэль Гринхилл, менеджер мисс Баэз. Он работает с ней уже пять лет, но еще ни разу не был в Институте и ни разу не встречался с Айрой Сэндперлом.
– Наконец-то! – восклицает Сэндперл, вскакивая. – Тот самый бестелесный голос из телефона во плоти! Мэнни Гринхилл существует! И Айра Сэндперл тоже! Вот он я! Вот подлец!
Если у вас нет особых знакомств в тайных кругах протестного движения, встречи с мисс Баэз добиться сложно. В «Авангарде», Нью-Йоркском лейбле, на котором записывается Джоан, дают только бостонский номер Мэнни Гринхилла. «Попробуйте этот: код 415, префикс ДА 4, номер 4321», – хрипло диктует Мэнни Гринхилл. Это номер книжного магазина Кепплера в Пало-Альто, где когда-то работал Айра Сэндперл. В магазине записывают, кто звонил, узнают в Кармел-Вэлли, готовы ли там выслушать звонившего, и только тогда перезванивают и дают искомый номер. Однако и там вам ответит не сама мисс Баэз: трубку возьмет оператор телефонной службы. Он запишет номер, и, если вам повезет, через несколько дней или недель вам перезвонит Джуди Флинн, секретарша мисс Баэз. Мисс Флинн обычно сообщает соискателям, что «попробует связаться» с мисс Баэз. «Я ни с кем не встречаюсь, – отвечает та, ради кого задумывался этот сложный клубок неправильных номеров, отключенных телефонов и неотвеченных вызовов. – Я запираю ворота и надеюсь, что никто не придет. Но меня не оставляют в покое. Кто-то всё равно разбалтывает кому попало, где я живу».
Живет она уединенно. Читает, разговаривает с теми, кому разболтали, где она живет, иногда вместе с Айрой Сэндперлом бывает в Сан-Франциско, где встречается с друзьями и обсуждает движение за мир. Видится она в основном с двумя своими сестрами и Айрой. Она уверена, что дни, проведенные в Институте за разговорами с Сэндперлом, делают ее ближе к счастью, нежели всё, чем она занималась до сих пор. «И, конечно, пение мне в этом совсем не помогало. Я часто стояла на сцене и думала: „Я получаю тысячи долларов, и за что?“» О деньгах она распространяться не хочет («Кое-какие деньги у меня есть»), о своих планах ничего определенного не говорит. «Кое-что хочется попробовать. Рок-н-ролл и классическую музыку. Но я не собираюсь переживать из-за хит-парадов и продаж, потому что какой в этом смысл?»
Впрочем, где именно она хочет оказаться – вопрос открытый. Он ставит в тупик саму мисс Баэз и еще больше – ее менеджера. Когда его спрашивают о планах его самой знаменитой подопечной, Мэнни Гринхиллу остается только говорить о «массе планов», «новых направлениях» и «ее собственном выборе». Наконец, он цепляется за удобную тему: «Знаете, она недавно снялась в документальном фильме для канадского телевидения, у „Вэрайети“ отличный отзыв, давайте прочитаю».
Мэнни Гринхилл начинает читать. «Посмотрим… Вот они говорят: сначала „планировалось двадцатиминутное интервью, но когда представители канала Си-би-эс из Торонто увидели отснятый материал, они решили уделить особую…“ – он прерывается. – О, вот это вам интересно будет… Посмотрим. Они цитируют, что она говорит о мире… ну, вы знаете… вот она говорит: „Каждый раз, когда я приезжаю в Голливуд, меня тошнит“… так, это пропустим… вот… „она один в один изобразила Ринго Старра и Джорджа Харрисона“, – вот это возьмите, это отлично».
Мэнни Гринхилл надеется убедить мисс Баэз написать книгу, сняться в фильме и взяться уже наконец за рок-н-ролл. Доходы он обсуждать отказывается, хотя признается, вдруг сникнув, что «в этом году выйдет немного». Мисс Баэз позволила ему запланировать на 1966 год только один концерт (против обычных тридцати), за всю свою карьеру согласилась только на одно частное выступление и не появляется на телевидении. «Что ей делать на шоу Энди Уильямса?» – пожимает плечами Гринхилл.
– Однажды она спела с ним песню Пэта Буна, – добавляет он, – то есть она вполне способна на такое, но всё же. Чтобы она там пела с подтанцовкой – это совершенно не наш стиль». Гринхилл отслеживает политические выступления мисс Баэз и старается сделать так, чтобы ее имя не использовал кто попало. «Мы считаем так: если ее упоминают, значит, это концерт. А если ее не упоминают и мероприятие оказывается ей не по душе, то она может и свалить». Мэнни уже смирился с тем, что немалую часть расписания Джоан занимает Институт. «Знаете, – признается Гринхилл. – Я всегда поощрял ее политическую активность. Сам я в этом не участвую, но я заинтересованная сторона». Щурясь от солнца, он добавляет: «А может, я просто слишком стар для такого».
Поощрять «политическую активность» мисс Баэз по сути означает поощрять в ней чувствительность, потому что политика по-прежнему остается для нее делом, как она сама говорила, «смутным». Ее подход к политике инстинктивен и прагматичен и в чем-то напоминает подход Лиги женщин-избирательниц. «Честно говоря, коммунизм меня разочаровал», – вот ее последнее высказывание по теме. О недавних событиях пацифистского движения она говорит следующее: «Сжигать повестки в армию бессмысленно, сжигать себя еще более бессмысленно». В старших классах школы Пало-Альто она отказывалась соблюдать учебную тревогу не из теоретических соображений; она делала это потому, что «так было логичнее», ей казалось, что «учебная тревога не имеет смысла, неужели они все правда думали, что смогут спрятаться в убежище и выжить на запасах воды в канистрах». Она несколько раз выступала перед демократической верхушкой. Часто приводят следующие ее слова: «Я не знаю ни одного хорошего фолк-певца – республиканца», – вряд ли их можно назвать манифестом нового радикализма. Ее концертная программа включает некоторые мысли «об ожидании крушения». Вот они:
Моя жизнь – хрустальная слеза. В ней кружатся снежинки и, точно в замедленной съемке, бродят фигурки. Доведись мне хоть миллион лет разглядывать эту каплю, я бы так и не узнала, что это за люди и куда они идут.
Иногда я с тоской жду бури. Настоящей бури, которая меняет всё. Небо светлеет и темнеет так быстро, будто за час день четырежды сменяет ночь, деревья стонут, маленькие зверушки мечутся в грязи, темнеет, бушует стихия. Но воистину это бог – это он играет на гигантском органе в своем любимом соборе на небесах, бьет витражи, громыхает по клавишам, он есть совершенная гармония, совершенное ликование.
Несмотря на то что такая манера выражаться в устной речи мисс Баэз не свойственна, она, пусть и неосознанно, цепляется за порой искусственную и пустую невинность, буйство и способность удивляться – вечную примету юности. Конечно, именно эта открытость и уязвимость помогают ей «достучаться» до молодых, одиноких и не имеющих голоса, до всех тех, кто уверен, что никто больше не понимает, что такое красота, боль, любовь и братство. Сейчас, по прошествии лет, мисс Баэз иногда переживает, что стала для многих единственным воплощением всего истинного и прекрасного.
– Я сама не рада тому, что думаю об этом, – признается она. – Иногда я говорю себе: успокойся, Баэз, ты такая же, как все. Впрочем, и это мне тоже не нравится.
– Не у каждого есть такой голос, – нежно перебивает Айра Сэндперл.
– Ну, иметь свой голос – это неплохо, голос – это неплохо…
Она прерывается и долго разглядывает пряжку на туфле.
Теперь девушка, чья жизнь – хрустальная слеза, нашла свое место, место, где светит солнце, где можно ненадолго забыть всю неоднозначность этого мира, где все друг друга любят, где все нежны и откровенны. «Однажды мы сели в круг и по очереди рассказывали о себе, – говорит она. – И я обнаружила того мальчика… он сам в руки шел». Послеполуденное солнце чертит полосы на чистом деревянном полу, в ветвях кустарниковых дубов поют птицы, посреди комнаты на полу сидят красивые дети в пальтишках и слушают Айру Сэндперла.
